Я сел на обрез двери.

Внизу, в сорока футах, палуба уходила вбок и вниз, потом возвращалась. Вода за бортом кипела белым цветом.

Хлопок по плечу.

Я оттолкнулся ладонями и повис в воздухе.

Ветер сразу развернул меня спиной к судну, на первом же ярде. Вертолет ушел вверх и в сторону, трос натянулся струной.

Вокруг остался только рев и мокрый воздух, летящий горизонтально. Я медленно крутился, делая полный оборот примерно за пять секунд. Во время каждого оборота мимо проходили белая надстройка, серая вода и снова надстройка.

Палуба поднялась навстречу.

Я согнул ноги и коснулся подошвами настила. Палуба тут же ушла вниз, вырвавшись из-под меня, я снова повис.

Палуба вернулась и жестко ударила снизу в пятки, боль отозвалась до колен.

Чьи-то руки взяли меня за жилет с обеих сторон и потянули к переборке. Кто-то отстегнул карабин, другой хлопнул по спине и крикнул в самое ухо слова, из которых я разобрал только «держитесь».

Трос ушел вверх, извиваясь и втянулся в брюхо вертолета.

Шум наверху начал отдаляться. Вертолет отвалил вправо, набрал высоту и через полминуты растворился в серой полосе на западе.

Теперь я слышал как волна бьет в борт, поскрипывает что-то металлическое в глубине корпуса и как хлопает на ветру незакрепленный кусок брезента у грузовой стрелы.

Я выпрямился и осмотрелся.

Пирс стоял у переборки, придерживая шлем под мышкой и уже говорил с человеком в желтой штормовке. Инженер сидел на корточках рядом с кофром и дышал открытым ртом.

Палуба мокрая до черноты, в лужах морской воды, перекатывающихся от борта к борту при каждом крене. Дверь в надстройку открыта и закреплена крюком. За дверью темный проем, ни единого лучика света внутри.

Ни одной горящей лампы на всем судне.

Человека в желтой штормовке звали Микс, третий помощник капитана. Лет двадцати восьми, без фуражки, с рассеченной бровью, залепленной пластырем крест-накрест.

Говорить пришлось в переходном тамбуре за задраенной дверью, снаружи слова уносило ветром.

— Сколько вас наверху? — спросил Пирс.

— Трое. — Микс держался за скобу на переборке и переступал ногами вместе с креном. — Я, моторист и кок. Нас заперли в буфетной, в кормовой надстройке. Дверь там на обычной защелке, мы ее выломали часа через четыре.

— А остальные?

— В носовом трюме. — Микс сглотнул. — Сорок минут назад слышал стук через палубу. Живые.

— Почему сами не открыли?

— Пробовали. — Он поднял ладони, я увидел, что кожа на них содрана до мяса поперек всех пальцев. — Задрайки заклинены цепью. Цепь связана так, что не поддается, а инструмента у нас нет. Все инструменты в машинном отделении, а оно тоже задраено.

— Какое здесь освещение?

— Дизель-генератор стоит с ночи. Аварийные батареи в надстройке разряжены, кто-то оставил их на нагрузку. Внизу темно.

Пирс посмотрел на меня.

— Идем открывать.

Идти по такому судну отдельная наука. Первые двадцать ярдов я потратил на то, чтобы усвоить ее.

Переходить надо в паузе между валами, короткими шагами, не отпуская леер до тех пор, пока рука не взялась за следующую опору. На крене палуба уходит вбок.

Неподготовленный человек, слишком доверившийся палубе, скользит по мокрому настилу вместе с водой. Дважды меня выручал только натянутый штормовой леер.

Через палубу перекатывалась вода, не сплошным потоком, а порциями. Волна била в скулу. Поверх фальшборта заваливался пласт зеленой воды, растекался и уходил в шпигаты, унося с собой обрывки пенопласта и щепу.

Настил под подошвами скользил постоянно. Краска за годы обросла тонкой пленкой, соль вперемешку с мазутом. Подошва по такой заваливается вбок, как на льду.

Носовой трюм закрывался сходным люком с овальной, стальной гермодверью с восемью откидными задрайками по периметру. Такая дверь держит воду и открывается одинаково с обеих сторон, если задрайки свободны.

Но сейчас они были заняты. Через все восемь скоб и ручку кремальеры кто-то пропустил швартовную цепь в три четверти дюйма, стянул ее и связал концы.

Я присел на корточки в двух футах от двери, упершись плечом в комингс, чтобы качка не возила меня по настилу и включил фонарь.

Изнутри кто-то стучал в дверь. Ритмично, по три удара, с паузой.

— Мистер Микс, ответьте им, — сказал я. — Тем же счетом.

Микс стукнул трижды каблуком по палубе, снизу немедленно ответили дробью в десяток ударов.

Я направил фонарь на узел.

Цепь стянута не замком, проволочной скруткой и не наспех перехлестнутым концом. Через два звена пропущен растительный конец, дюйма в полтора окружностью. Завязан аккуратно, в три приема.

Я вплотную осветил его.

Сперва обнос вокруг цепи, потом коренной конец возвращался и уходил под собственную петлю, дальше два полуштыка. И самое существенное, ходовой конец не оставлен свободным, а прихвачен к коренному тонкой шкимушкой, аккуратными витками, штук в шесть.

Чем крепче тянешь цепь, тем сильнее затягиваешь такой узел. Потом его вообще не развязать, надо резать.

— Микс, вы это видели?

— Конечно. — Он подошел и присел рядом. — Дергали, толкали. Держит намертво.

— Кто на судне умеет вязать такие узлы?

Микс помолчал.

— Никто, — ответил он наконец. — Так у нас не вяжут.

— Что это значит?

— Наш палубный народ вяжет быстро и грубо. — Он показал пальцем. — Полуштык, второй, конец бросил и пошел дальше. Никто на грузовой палубе не станет прихватывать ходовой конец марочкой, да еще с ровным шагом. Времени и смысла нет.

Пирс наклонился через мое плечо.

— На флоте тоже так не вяжут, — сказал он. — У нас на обучении показывают шесть образцов узлов и требуют быстро завязать их. В наставлении есть прихватка ходового конца, но для стоячего такелажа и вооружения, а не для того, чтобы связать дверь.

Я обошел узел с фонарем со всех сторон, насколько позволяла качка, достал из нагрудного кармана маленький фотоаппарат, из тех, что выдают нам на выезд, с лампой-вспышкой на четыре кубика.

Снял четыре кадра, общий вид двери, узел с двух сторон и отдельно прихватку крупным планом.

Потом посветил на сам конец.

Манила старая, потемневшая, но срез на ходовом конце свежий. Волокна не растрепаны, а сведены и оплавлены на самом торце тонкой коричневой коркой.

Так выглядит конец, обрезанный ножом и оплавленный над пламенем, чтобы не распустился. Человек, заперший этим узлом сорок людей в трюме, потратил лишние секунды на то, чтобы концы не мохрились.

— Мистер Микс. Откуда эта цепь?

— С правого борта, запасная швартовная. Лежала в ящике у брашпиля.

— А конец?

Микс поднял голову и осмотрелся, придерживая пластырь на брови.

— Такого у нас на палубе нет. — Он показал в сторону кормы. — Манила у нас только на шлюпочных креплениях и в кладовой боцмана. На рабочих концах давно синтетика.

Резать оказалось нечем. Инструментальная кладовая находится в машинном, а оно наглухо задраено. Из всего, что мы принесли с собой, ни у кого не имелось ничего режущего.

Через десять минут моторист принес пожарный топор со щита у грузовой стрелы, единственный доступный инструмент на всей открытой палубе. Топор оказался тупым, с рукоятью, разбухшей от воды.

Пришлось рубить не цепь, а конец, причем не с размаху. При такой качке размахнуться значит получить отличную возможность попасть себе по ноге.

Я лег грудью на комингс, зажал цепь коленом, а Пирс подавал волокна на лезвие. Мы пилили эту манилу минуты три, пока последние нити не разошлись.

Я вытянул цепь целиком из скоб и передал Миксу.

— Отложите в сторону и не выбрасывайте. Обрезки конца тоже соберите, все до одного. Особенно этот. — Я показал ему обрубок с прихваткой. — Положите в сухое место и никому не отдавайте.

Кремальера подалась с третьего усилия, задрайки отошли одна за другой и дверь открылась внутрь. Из проема пахнуло теплым спертым воздухом с запахом пота, рвоты и солярки.