Двадцать две секунды. Шестнадцать. Одиннадцать. Восемь.

Тот кто сидел за приемником, крутил лимб, давал короткую посылку, слушал и крутил снова. С каждым разом попадал быстрее, потому что понимал, куда идти.

К восьмой попытке он поймал настройку и передал чистое послание.

— Мистер Крамли. Кто на судне мог бы сделать это, помимо вас?

Он надолго задумался.

— Кроме меня? — переспросил он наконец. — Двое ребят из флотской группы. И все.

Из радиорубки я вышел в начале второго. Инженер остался там.

К этому времени внизу запустили аварийный генератор. В коридорах загорелись тусклые лампы вполнакала, в решетчатых плафонах

После фонаря и это казалось освещением. Из кают-компании доносился гул голосов и звяканье посуды: кок начал раздавать горячее.

Пирс перехватил меня у трапа. Он уже успел составить список всех, кто имел доступ в радиорубку за последние сутки, держа его в руке.

— Я займусь опросом флотской группы отдельно, — сказал он. — Свою часть я веду сам, вы в нее не лезьте. Договоренность в силе.

— Хорошо.

— Стармех ждет вас внизу. Говорит, у него там нечто, чего он не понимает.

Спуск в машинное отделение проходил по вертикальному трапу в три марша. На каждом марше становилось жарче и тише.

На глубине грохот волн о корпус превращался в глухие редкие удары, отдающие прямо в металл поручня. Качка ощущалась иначе, не как наклоны туда-сюда, она попеременно вжимала меня в ступеньки и отрывала от них.

Внизу горели две переносные лампы на длинных проводах, повешенные на поручни. От их света по всему отсеку ходили тени в такт качке, по настилам, кожухам и кафельно-белым бортам цистерн.

Главный двигатель шестицилиндровый дизель высотой с двухэтажный дом, с площадками по бокам и лесенками между ними. Сейчас он стоял мертвым, остывший металл покрылся испариной, с крышек цилиндров капала влага.

Стармех Гэннон водил меня по отсеку с фонарем, говорил зло и отрывисто. Словно ребенок у которого сломалась любимая игрушка, которую он долго выпрашивал у Санта-Клауса.

— Пусковой воздух в норме. Масло и охлаждение тоже. — Он бил ладонью по каждому агрегату, мимо которого проходил. Звук получался разный, где глухой, а где звонкий. — Он не заводится и все тут.

— Топливо?

— В том-то и дело.

Мы прошли к топливной аппаратуре, он открыл корпус фильтра грубой очистки, отвернув крышку рукой в перчатке.

— Смотрите сами.

На сетчатом элементе виднелась пленка. Не грязь и не вода, темно-серая, почти черная, вязкая, с металлическим отблеском на изломе. Я коснулся ее пальцем, пленка нитью потянулась за ним, не смешиваясь с соляркой. Она сползала с нее, как жир с бульона.

Я взял мазок на страницу блокнота и растер большим пальцем. Скользкая и жирная, без всякой зернистости. Оставляет серый след, как грифель.

Понюхал. Ничего не почуял, кроме слабого запаха вазелина.

— Что это?

— Не знаю, — ответил Гэннон. — У нас в машине есть порошок графита, мы храним его в кладовой, для набивки сальников. Но он не оставляет такую пленку.

— А у кого на судне может быть такое?

Он помолчал, вытирая руки ветошью.

— Наверное, у круглоголовых. Они смазывают то, что идет на глубину, уплотнения на лебедках, кабельные вводы, разъемы приборов. Чтобы спасти оборудование от воды держало под давлением.

— В какой таре они держат такую смазку?

— Тюбиками. Штук по двадцать в ящике. У них таких ящиков три или четыре.

Я прошел вдоль топливной магистрали с фонарем, от фильтра к цистерне, ощупывая каждое соединение.

Трубки целы. Ни пропила, ни развальцовки, ни следа ключа на гайках, на латуни любой ключ оставляет закусы, их не спрячешь.

Вернулся к горловине расходной цистерны.

Крышка на четырех барашках, под ней резиновое кольцо. Три барашка сидели с ровным налетом старой краски по резьбе, наросшим за годы подкрашиваний.

А вот четвертый чистый. Краска сорвана свежим кольцом, на кромке остался светлый заусенец с задиром.

Его откручивали недавно не вручную, а с помощью какого-то инструмента. На комингсе, в дюйме от горловины, темнело пятно размером с ноготь. Я снял его на бумагу вторым мазком и положил рядом с первым.

То же самое.

— Мистер Гэннон, объясните простую вещь. Что случилось с двигателем?

— Форсунка распыляет соляру через отверстия толщиной с волос, — сказал стармех и сплюнул в ветошь. — Любая взвесь и распыл пропадает. У меня забило все шесть отверстий.

— И он сразу заглох?

— Нет, не сразу. Поработал, начал терять обороты, зачихал и встал. — Он посмотрел на меня снизу вверх. — Кто-то залил эту дрянь ночью и спокойно пошел спать. А двигатель остановился через час.

— Сколько потребуется на его восстановление?

— Промыть систему, снять шесть форсунок, прогнать через стенд и поставить обратно. Сутки самое меньшее. — Он помолчал. — Я справился бы за восемнадцать часов, но у меня от качки заклинило стенд. Теперь сперва надо сделать его.

Я поднялся по трапу на палубу и постоял в тамбуре с минуту, привыкая к холоду и радуясь, что больше не ощущаю жар машинного отделения и мокрый ветер снаружи.

В остальном все складывалось скверно.

Кабель разрезал человек знающий схему, он же умел ловить на слух настройки по радиопередачам. Топливо тоже испортил профессионал, знавший, что опасно для дизельной форсунки и державший под рукой смазку, которой почти нет ни у кого на судне.

Выявить такого профи можно только заглянув каждому в глаза. Мы дали людям немного отдохнуть и начали опрашивать их в кают-компании.

Помещение мест на двадцать, стол привинчен к настилу, скамьи вдоль бортов, на переборке репродукция парусника в рамке и рядом судовые правила под стеклом. Иллюминаторы задраены стальными крышками, так их закрыли еще ночью.

Лампы горели вполнакала, очертания лиц плохо видны через стол. Люди сидели вплотную, почти все в свитерах поверх мокрой одежды.

У многих кружки в руках, они вцепились в них обеими руками как будто это могло помочь им от качки.

Я разговаривал с ними по одному, за тем же столом, отсадив остальных к дальнему борту. Записывал в блокнот, прижимая его локтем, при каждом крене все на столе ехало сначала в одну сторону, потом в другую.

Вопросы все одинаковые. Где вы находились между тремя и четырьмя ночи? Кто был рядом? Что слышали? Когда поняли, что заперты?

Ответы тоже все однотипные. Судно потеряло ход с полуночи, никто не спал, все сидели по каютам и держались за что придется. Потом двигатель начал сбоить.

Капитан объявил сбор и приказал спускаться в носовой трюм. Объяснил тем что там ниже центр тяжести, есть аварийный запас и питьевая вода.

Они спускались гуськом в темноте по одному. Сорок человек сделали это минут за шесть. Дверь захлопнулась, когда все очутились внизу.

Опросив девятнадцатого, это оказался лаборант из научной группы, парень лет двадцати трех, впервые в море, я поставил точку в блокноте и попросил перерыв на четверть часа.

Что-то в получившейся картине получилось неправильным, я почувствовал это с самого утра. Это давно уже грызло мои мозги изнутри.

Я вышел в коридор, взял фонарь и пошел в носовую часть.

По дороге, у двери в кладовую, стоял инженер Холл с моим списком личного состава в руках и о чем-то спорил вполголоса с Пирсом. Оба замолчали, когда я проходил мимо и посмотрели мне вслед.

В трюме уже никого не было. После сорока человек, торчавших девятнадцать часов в замкнутом помещении тут по-прежнему стоял тяжелый запах.

Аварийный ящик у переборки стоял вскрытый, вокруг валялись обертки от галет и пустые жестянки. Все это кувыркалось по настилу вместе с натекшей водой.

Я посветил на гермодверь изнутри. Восемь скоб, кремальера, на скобах свежие светлые потертости от цепи.

Потом повел фонарем вправо, вдоль переборки, ниже, к самому настилу. И увидел то, чего не заметил утром, вернее не обратил внимания.

В шести футах от главной двери стоял второй люк. Круглый, фута два с половиной в диаметре, с одной центральной рукоятью, лаз в смежный отсек, к балластным цистернам и дальше к насосам.