— Часто он этим занимался?

— Перед каждым спуском. А в этом рейсе их было девять.

Опрос этой группы я начал в семь вечера и вел до полуночи, с перерывом на ужин.

Шторм к тому времени начал утихать. Ветер упал до двадцати пяти узлов, волны стали длиннее и ниже.

Качка сделалась ленивой и размашистой, но при этом от нее укачивало сильнее, чем от прежней резкой. В кают-компании кто-то опять раздавал таблетки от морской болезни, коробка ходила по столу из рук в руки.

Донована и Райта я опросил быстро за двадцать минут. Оба механики из Нью-Бедфорда, в загранрейсах ни разу не были, про радио тоже ничего не знают. Райт вдобавок всю ночь провел в лазарете рядом со связистом, их обоих одинаково скрутило, санитар подтвердил алиби.

Мерфи, оператор зонда, оказался ирландцем по происхождению, но американцем по паспорту. Родился в Нью-Джерси, флот срочной службы, потом институт. На вопрос про торговые суда чужой приписки посмотрел непонимающе.

Кейс, техник тридцати восьми лет, спокойный и обстоятельный. Прошел проверку года три назад по полной процедуре, работал на других судах программы. На вопрос о подстройке контура ответил честно:

— Я умею прозвонить его и заменить. А вот настраивать не смогу.

Лаборант Уилкокс двадцати трех лет вышел в первый рейс, лицо у него по-прежнему зеленого цвета. Я отпустил его через пять минут.

Берга я намеренно оставил напоследок. Человек, сидящий последним в очереди, к началу разговора обычно устает и начинает отвечать хуже, чем мог бы.

Берг вошел в четверть двенадцатого.

Сорока пяти лет, среднего роста, сухой, с коротко стриженными светлыми волосами и с обветренным до кирпичного цвета лицом. Так обычно случается не от лучей солнца, а от ветра, когда он воздействует годами. Свитер грубой вязки, брюки и мягкие туфли на резине.

Он сел напротив, положил руки на стол и стал ждать.

Сел он, я это отметил сразу, боком к столу и ногами по ходу качки, на самый край скамьи. Обычно это привычка людей, которым не надо держать центр тяжести слишком низко.

— Доктор Берг. Эрик Берг, верно?

— Верно.

— Какое у вас гражданство?

— Соединенные Штаты. С шестьдесят четвертого года. Я родился в Дании, в Ольборге.

Он ответил раньше, чем я спросил про место рождения.

— Где вы находились между тремя и четырьмя ночи?

— В своей каюте до трех сорока утра, — сказал он. — Койка у меня по правому борту, судно кренится на левый. Поэтому я упирался ногами в переборку и не спал. В три сорок объявили общий сбор, я оделся и вышел. В коридоре встретил Хоффмана и Кейса. Мы спускались в трюм втроем, примерно в середине очереди.

Он говорил спокойно и без пауз, называя время с точностью до пяти минут.

— Кто шел последним?

— Не видел. Внизу темно, все стояли спиной. — Он немного задумался. — Помню, что после меня спустились еще человек десять-двенадцать, судя по шуму на трапе. Дверь захлопнулась минуты через три после того, как прекратился шум.

Люди, отвечающие на вопросы подобного рода, обычно говорят «не знаю» или «я не видел». Он отвечал как человек, заранее продумавший свои ответы.

— Вы ходили в загранрейсы?

— Да. До шестьдесят четвертого на датских судах, потом на здешних, в научных поездках.

— В качестве кого вам приходилось ходить на датских рейсах?

— Матросом, потом вторым помощником. Я закончил мореходное училище в Ольборге и четыре года ходил в море, прежде чем поступать в университет. — Он чуть улыбнулся. — В Дании это обычная последовательность. У нас в семье все моряки.

Он сказал это сам, без нажима с моей стороны и раньше, чем я подвел разговор к связи.

— Вы умеете обращаться с радиотехникой?

— Только в объеме судового курса. Я стоял радиовахты на грузовых судах, тогда это входило в обязанности штурмана. — Он помолчал. — Но все это дела тридцатилетней давности, мистер Митчелл. С тех пор многое в этой сфере поменялось.

— Что делают, когда плывет сигнал на приеме?

— Смотря от чего он плывет.

— От эха.

— Ночью, на средних дистанциях, идет многолучевое распространение. — Берг ответил без запинки. — Раньше подкручивали настройку на слух, индикатор в такой ситуации бесполезен. Сейчас, полагаю, есть автоматика.

— Автоматики на этом судне нет.

— Значит, крутили на слух. — Он развел ладонями. — Я в радиорубке за весь рейс был всего два раза, всегда при капитане.

Я положил на стол блокнот и открыл его на странице с тремя мазками.

— Вам знакомо это?

Берг наклонился и посмотрел.

— Похоже на нашу смазку. Графитовая, на вазелиновой основе, для подводных уплотнений. — Он выпрямился. — Где вы ее взяли?

— В топливной цистерне.

Он снова помолчал. Потом покачал головой.

— Тогда понятно, почему двигатель сломался.

Я посмотрел на его руки. Они ровно лежали на столе, ладонями вниз.

Кисти широкие, пальцы короткие. На ладонях, у основания пальцев, мозоли. Не рабочие круглые, от инструмента, а вытянутые вдоль, поперечными валиками. Такие бывают после работы с тросом, когда его перебирают ладонями под нагрузкой.

Ногти чистые, коротко подстриженные. Под ногтями ничего. Ни масла, ни грязи, ни следа изоляции.

У человека, весь рейс закладывавшего смазку в уплотнения, за девять спусков просто обязана появиться серая кайма под ногтями, которую не отмыть ни мылом, ни растворителем. Я видел такую у Кейса, Донована и Мерфи, у всех троих.

У Берга руки выглядели так, будто их недавно хорошенько почистили щеткой.

— Вопросов больше нет, — сказал я. — Спасибо, доктор.

Он поднялся, подождал крена, шагнул в промежутке и обернулся у двери.

— Мистер Митчелл. Долго нас тут продержат?

— До буксира. Сутки, может, двое.

— Я спрашиваю потому, что у меня в лаборатории стоит зонд с открытым корпусом. — Берг говорил невозмутимо. — Если качка усилится, его сорвет с креплений. Я хотел бы получить разрешение спуститься туда и закрепить его.

— Это можно будет сделать завтра. С сопровождающим.

— Хорошо, — повторил он. — Разумеется.

Затем вышел.

Я закрыл блокнот и посидел с минуту, глядя на задраенный иллюминатор напротив.

За весь разговор он ни разу не сбился и не задумался над ответом. Люди так не разговаривают. Даже невиновные.

А еще он попросился в трюм.

Пирс ждал меня в коридоре.

— Ну, как прошло?

— Пока ничего, — сказал я. — Завтра продолжу.

— Вы оставили кого-нибудь в списке?

— Пока что всех шестерых.

Пирс посмотрел на меня, по лицу его я понял, что он мне не поверил. Но переспрашивать не стал.

Лабораторию я осмотрел через полчаса после того, как Берг ушел спать.

Она находилась в бывшем трюмном отсеке, переоборудованном под палубой юта. Низкий подволок, лампы в решетчатых плафонах, столы вдоль бортов, привинченные наглухо, стеллажи с ящиками, стянутыми штормовыми ремнями.

По центру рельс с талью, по нему внутрь затаскивали груз, тот самый который поднимали лебедкой с кормы.

Со мной пошел техник Кейс. Я поднял его с койки и попросил показать хозяйство, объяснив необходимостью осмотреть все помещения подряд.

Зонд стоял в кормовой части лаборатории, в раме из стальных уголков, притянутый к палубе четырьмя талрепами. Корпус представлял из себя цилиндр футов четырех длиной и около двадцати дюймов в диаметре.

Титановый, матово-серый, с фланцем на торце. Фланец затягивался двенадцатью болтами по кругу, под ним резиновое кольцо в канавке.

Все двенадцать болтов стояли на месте.

— Доктор Берг сказал мне, что корпус открыт, — заметил я.

Кейс посмотрел на зонд, потом на меня.

— Он закрыт. — Он подошел и подергал за раму. — И его не надо крепить, он и так сидит как влитой.

— Давно он закрыт?

— Со вчерашнего дня. — Кейс подумал, прежде чем продолжить. — Позавчера мы поднимали зонд с девятого спуска, вечером доктор Берг разбирал вводы. Я ушел на ужин, вернулся, а уже все собрано и затянуто.