А если вернуться к алебарде, то ощущение было, что у меня очень длинный палец. А если…

Я перехватил алебарду поудобнее, поставил её боком и положил свою палочку. А потом потянулся маной через оружие и поднял!

Эльма застала меня в гостиной: я сидел в кресле перед камином и крутил алебарду, как шампур. А веточка держалась словно привязанная в паре сантиметров над алебардой, и меня это так забавляло, что я просто не мог перестать. Чувствовал себя фокусником — мог вращать алебарду вокруг своей оси, медленно двигать её и продолжать удерживать. Правда, когда попытался зафиксировать положение палочки и двигать алебарду, получилось так себе. В общем, на этот счёт я и экспериментировал, пока Эльма не пришла.

— А ты чего тут сидишь?

— С кухни прогнали. Нельзя там с оружием сидеть.

Эльма засмеялась.

— А под нашей комнатой ты гремел?

— Посмотри в кладовке, увидишь.

Эльма действительно сходила и вернулась через пару минут с игрушкой в руке. В этот раз это был ракшас из разлома.

— Удивительно. Корн тогда говорил, что эта штука ему перегонный куб сделала, но я думала, старик шутит. Он правда с ним разговаривает? Мне ни слова не сказал. — Она приподняла статуэтку. — Я поздоровалась, а он мне вручил.

— Разговаривает он только с Корном, — сказал я. — С остальными он пурукает.

Эльма хмыкнула, села напротив, во второе кресло, и только сейчас увидела веточку.

— Как ты её держишь?

— Маной.

Она помолчала. Не помню точно, обсуждали ли мы это позавчера вечером, по-моему, нет. После Корнова самогона всё как в тумане было.

— Сайрус говорил, что у тебя уже два круга, и тоже с сердцем разлома.

— А ты сейчас ману не чувствуешь? Корн обычно сразу ощущает, когда халтурю.

— Я… — Она немного замялась. — Пока не чувствую. После той молнии еще не восстановилась, но уверенно иду на поправку.

Она говорила это спокойно, но что-то такое было в словах, от чего я подумал, что она лукавит.

— Работает лечение Тагриса?

— Мне кажется, он больше опыты свои ставит, чем лечит. Постоянно что-то замеряет, про плотность говорит… А я не чувствую ничего особенного.

Наступила неловкая тишина. Я пытался прикинуть что-то из того, что сейчас знал по магии — но знал слишком мало. Она ведь в коме сколько времени провела, всё это время поддерживала процесс, а теперь я понимал, как это непросто. А потом сразу после выхода Ледяного Царя грохнула. Мог бы, конечно, предложить пойти на седьмой круг, или пересобрать заново с понижением, например, но не стал. Корн говорил, что мой каркас теперь будет гораздо сложнее размягчить, а у неё и без этого шестой круг.

Так что тут надо будет с Корном сначала обсудить, или втроём. Всё-таки два новых сердца и одно початое у нас есть.

Через пару минут по лестнице спустился Сайрус, одобрительно посмотрел на меня с алебардой в руках и зашёл на кухню. Оттуда раздался вопрос:

— Дома тут соседи не продают?

Вдова обернулась от печи.

— Продают. Втридорога. — Она оглядела его с головы до ног. — А тебе зачем, наёмник?

— Спросил.

Сайрус просто так ничего не спрашивал, это я за дорогу выучил твёрдо. Эльма, наверно, знала тоже: через четверть часа они ушли вдвоём, под одним плащом.

К веточке я вернулся после обеда в одиночестве. Потоками у меня выходило два оборота, а раз алебарда теперь ощущалась как палец, то какая, в общем, разница, чем крутить? Я поставил веточку на крюк.

Веточка на крюке лежала, как приклеенная. И ведь Корн просил не держать, а крутить. Я потянулся маной по нити до крюка и толкнул веточку вбок.

Она провернулась. Раз, другой, третий. Медленно, но с крюка не падала, сколько я её ни гонял. Держала её алебарда, а крутил я, и второй поток первый больше не сбивал. На пятом обороте я даже огляделся, кому бы это показать. Показать было некому: Корн еще не вернулся, Сайрус с Эльмой где-то под дождём, а со вдовой у меня что-то не заладилось общение. Да и она ушла, вроде бы, за продуктами.

Тогда я решил крутить всё сразу: алебарду в руках и веточку на крюке. Тут и выяснилось, где кончается мой контроль. Стоило провернуть древко, веточка переставала вертеться и ехала вместе с крюком. Стоило закрутить веточку, руки сами переставали вертеть древко. По отдельности выходило и то, и другое. Вместе внимания не хватало.

Зато алебарда была интереснее. Веточка на крюке крутится и крутится, а вот алебарда с веточкой, которая то отлетает, то возвращается, — это уже было что-то. Я потряс алебарду. Веточка висела. До ножей Корна, которые у него летают сами, мне было далеко, но и это смотрелось круто.

Один раз я её всё-таки остановил. Из кресла у камина мне был виден только кусок улицы, но по этому куску, прикрывшись от дождя, шёл человек в сером плаще, и я успел похолодеть раньше, чем разглядел у него в руках корзину, и то, что он зашёл в дом напротив. М-да, серых плащей в столице было куда больше, чем серых Ориона.

Вдова вернулась с продуктами, мокрая насквозь и злая на весь белый свет. Прошла через гостиную к огню, на меня с алебардой даже не посмотрела и принялась ворчать, ни к кому особо не обращаясь:

— Хлеб опять подорожал. Рыба тухлая, а просят как за свежую. А у южных ворот девка с жуком повадилась. Жук золотой, здоровый, стража её в город не пускает, так она каждый день обратно. Эка невидаль, что тут на каждом углу обсуждают… Лучше бы полезным чем занялись, нет, лишь бы языками почесать…

Алебарда у меня в руках встала. Веточка осталась на крюке.

— И что стража? — спросил я.

Вдова посмотрела на меня так, будто с ней заговорила кочерга.

— А что стража. Не пускают, и правильно. Кто ж такую тварь в город пустит. — Она отвернулась к огню. — Мне-то что.

Значит, до южных ворот она дошла, куда её Корн и отправлял, а в город её не пустили: за воротами скотный рынок, лошади и жук. Всё, как и предупреждали, но она возвращалась и от жука отказываться не собиралась. Хотя, учитывая, как работают слухи, может быть, она один раз попробовала, а судачат, что «каждый день».

Раньше вечера никого из наших ждать не стоило. Я снова закрутил алебарду. Крутить её было проще, чем об этом думать.

Сайрус с Эльмой вернулись в сумерках, мокрые насквозь и такие довольные, что даже Сайрус без лишних слов вытер лужу, про которую начала причитать вдова.

Потом они сели к камину, вдова снова ушла на кухню, и Эльма прошептала:

— Я в этом доме даже чашку поставить не могу так, чтобы она была моя.

Я, если честно, её понимал. Каждый раз, стоило что-то взять перекусить, на меня смотрели, как на врага народа.

— Нашли что-то? — спросил я.

— Есть дом, через две улицы, — сказала Эльма. — Старый, с участком. Крыша течёт, правда, зато с неё море видно.

— Крышу починю, — сказал Сайрус.

Мне и радостно за них было, и немного грустно. За себя. Сайрус такой человек, что лучше иметь его в напарниках, чем нет. А сейчас, если дом купят, ремонт начнут делать… Хотя не факт, что прям купят, учитывая то, что я слышал о текущих ценах в столице. Тем более с видом на море. Хоть и с крыши.

— А сколько стоит?

Сайрус едва уловимо поморщился.

— Три тысячи.

Эльма вздохнула и погладила его по руке.

— Ну, вы же ещё не продали добычу. Может, и хватит.

— Ага, надо дождаться аукциона, — задумался и я.

Если брать Живую броню и её цену, то я, получается, очень состоятельный.

Они продолжили обсуждать и другие варианты, которые смотрели, и таким разговорчивым я Сайруса еще не слышал. Он даже говорил такие слова, как «понравилось».

Дверь к вечеру вдова запирала на засов, так что Корн, вернувшись затемно, постучал. Вошёл он мокрый до нитки и недовольный. Плащ сбросил на лавку так, что с него плеснуло на пол. Вдова посмотрела на лужу, потом на Корна и молча начала вытирать воду. На Корна она не ворчала никогда.

Ужинали на кухне, и алебарду я от греха оставил в гостиной. Корн сел к печи и вытянул ноги. Вдова без слов поставила перед ним миску. Он оглядел Эльму, которая улыбалась в чашку, и Сайруса, который улыбался глазами, и мрачнее от этого не стал только потому, что мрачнее было некуда.