— Понятно, почему никто не искал. Ради такого зелья ни один цех пальцем не шевельнёт. — Он закрыл тетрадь. — И зачем оно нам? У меня светляк. Сайрус в темноте видит больше, чем я днём.

— Нам незачем. На продажу.

— Кому? Его не берут.

— По золотому или чуть дешевле возьмут сами алхимики. Им за эти деньги только варить, а тут готовое, и свою выгоду с покупателя они получат.

Корн прищурился.

— По их себестоимости.

— По их. Наша встанет в половину, если не меньше.

— Полсотни серебра со склянки, — сказал он быстро. — Склянок делать максимум полсотни, больше за раз не возьмут. Двадцать пять золотых прибыли. — Он пожевал губами. — За вычетом чего?

— Глаз надо собрать. По сувенирным лавкам столько не наберёшь, а спросишь у скупщиков, и к вечеру весь порт будет знать, что алхимик зачем-то берёт кошачий глаз сотнями.

— И кто соберёт?

— Лекс. Десять золотых, из моей доли. Ей на две недели жизни, а нам надо, чтобы она эти две недели сидела на берегу и от города далеко не отходила.

Сайрус перестал есть. Эльма подняла глаза от моей тетради.

— Десять золотых за ведро ракушек, — сказал Корн. — Было двадцать пять, стало пятнадцать.

— За ведро ракушек и за молчание.

Корн ещё посидел, глядя на закрытую тетрадь. Я ждал, что сейчас он скажет «нет», и готовил аргументы, хотя понять его мог. Такие деньги девице, которую он знает одну дорогу, за ракушки, которые на берегу лежат даром.

— Хотя, — сказал он и загнул палец. — Проговорится она, так уйдёт рецепт зелья, которое берут пару раз в год. Убытку на медяк. А смолчит, и будем знать, что молчать умеет. Такое за деньги не купишь, такое только проверяется. — Он загнул второй. — Считай, проверка. Заодно.

Проверка была так себе, на мой взгляд, но старик уговаривал себя сам, и получалось у него, как всегда, быстрее и убедительнее, чем получилось бы у меня.

— В счёт доли, — сказал Корн, достал книжицу и записал. — Десять ей, и травы со склянками, сколько встанут. Варишь сам, я занят.

Нести деньги выпадало Сайрусу, тут и обсуждать было нечего: метка его, и под сокрытием он подойдёт к ней так, что со стороны не услышат, а встанет — и не разглядят, даже если очень захотят. Он выслушал, что передать, и кивнул. Пять золотых вперёд, пять, когда она отдаст сотню. Нужен морской глаз, и ни одна душа не должна знать, для кого.

— Кошачий, — поправил Корн.

— Можно и так, и так, — сказал я Сайрусу. — Морской, кошачий. Скажешь оба, она разберётся.

Корн посмотрел на меня из-под бровей.

— Оговорился, значит.

— Оговорился.

— Гляди, чтоб одной оговоркой и обошлось.

Обойтись должно было. Десять золотых Лекс проверит, как проверяет всё, и первым делом увидит, что столько за ракушки с берега не платят. А морской глаз она знает не хуже меня. Услышит название — вспомнит рецепт, и работа из подачки станет настоящей.

Это первое. Второе нужнее. Сайрусу что морской, что кошачий: скажет оба и не заметит. Для чужого уха наёмник путает названия, и только. А Лекс захочет знать, с чьих слов он их путает. Денег ей хватит на две недели, а с таким вопросом она не уйдёт и на третьей. Ну, я бы не ушёл.

Признанием это при всём желании не назовёшь. Одно слово — это догадка, а догадка товар дешёвый, и нести её некому: те, кто сидит на другом конце знака, придут к ней, только когда она поставит круг. У ворот Годрик записан сыном Хальда, и от одного слова запись не изменится. Догадается она, конечно, быстро. Остальное я скажу ей сам и уже за стеной, тут ничего не поменялось.

— И ещё скажи: пусть не уходит, — добавил я. — Есть разговор.

— С кем? — спросил Сайрус.

— Со мной.

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного, потом на Эльму, потом опять на меня.

— Пойду один.

— А срок? — Корн поднял голову от книжицы.

— Три дня хватит? — Спросил Сайрус и дождался, чтобы старик кивнул. — Приду, заберу.

— Арка тебя на входе запишет… — прикинул Корн вслух. — Хотя наёмник вышел, наёмник вошёл. Мало ли.

Сайрус ушёл до полудня, с одним мечом. Корн собрался что-то еще купить для варки и заодно мечей для Тики-тика, десяток. Поворчал, что как раз выбрать хорошую сталь стоило Сайруса взять, потом решил, что и сам не дурак, ну и ушёл, собственно.

Эльма чертила круги по формуле, проверяя, насколько она всё поняла. В один момент подняла голову и спросила:

— Какая она?

— Ну… Необычная. С жуком ходит.

— Про жука я слышала. А кроме?

Я подумал.

— Считает хорошо.

Эльма улыбнулась краешком губ.

— От тебя это, я так понимаю, высшая похвала.

Сайрус вернулся затемно, когда вдова уже ушла к себе, стряхнул плащ у двери и сел к огню. Рассказывать он не спешил, и Корн вытаскивал из него предложение за предложением. Так мы узнали, что Лекс нашлась за портом, на южном берегу, что живёт она под навесом и что под навесом относительно сухо. Ну, это он процитировал.

— А жук?

— При ней.

— Деньги взяла?

— Спросила, за что. Я сказал: глаз, морской или кошачий, какой-то там. Ракушка. Сотня, молчать.

— А она?

Сайрус подумал.

— Переспросила. «Морской?» Я кивнул.

Переспросила, хорошо.

— Потом взяла, — сказал Сайрус. — Не торговалась.

— Плохо, — сказал Корн. — Кто не торгуется, тот думает о другом. Про разговор сказал?

— Сказал. Спросила, чей. Сказал: Годрика.

— И?

— «Лося, значит». — Сайрус произнёс это своим обычным голосом. — Две недели, сказала, подождёт. Остаток денег через три дня принесу.

Кажется, что-то в лице у меня от этого ответа изменилось, потому что Корн покосился и крякнул в бороду. Эльма уткнулась в тетрадь.

А я чувствовал облегчение.

Следующие два дня мы готовились, и больше всех Корн: по лавкам ходил он. Притащил склянки с пробками, с запасом на бой, три мешка трав и выдал мне котелок на десять порций. Травы он брал за треть цены и всё равно ворчал, что за треть цены нынче отдают всё, кроме того, что ему действительно нужно. Когда не ходил по лавкам, он не отходил от печи, где доходило пробное зелье, и на мои вопросы отвечал через раз. Дважды выходил к горну и оба раза возвращался с лицом человека, у которого опять что-то пустили на железо.

Мастерскую мне отвели в кладовке. Полки оттуда Тики-тик уже вырвал, так что места хватало: доски на два ящика, на них горелка, рядом ведро с водой. Я попросил большой котёл, но Корн не дал.

— Запорешь разом всё. Вари по десять.

Вдова заглянула, оглядела горелку, мешки и меня.

— Теперь и здесь, — сказала она недовольно. — Ай, мне-то что.

Ну да. На кухне теперь варил Корн, разложив там кучу инструментов, во дворе ковал Тики-тик, отчего с утра до вечера звенело, а теперь еще и кладовку оккупировали. Благо мастерская и кухня рядом, и когда мне была нужна ступка или еще что-нибудь, чтобы обработать травы, Корн не ворчал. Довольный ходил: мол, партнёр вспомнил, что он партнёр.

Я толок в ступке то, что подавал Корн, чтобы руки вспомнили, и заряжал Ци пустой отвар, как в моём рецепте: много и долго. В общем, к вечеру второго дня мне казалось, что я готов.

Тем же вечером Корн снял с печи пробное зелье. Поднял склянку к светляку, понюхал. Сморщился, разлил в блюдце и налил туда эссенции закалки, отчего зелье сильно забурлило.

— Злое, — сказал он наконец. — Но годится.

Насколько такой метод надежный, я не знал, но как-то ведь здесь создавали эту науку, и ему можно верить. Тем более пить такое предстояло нам с Эльмой, и хотелось, чтобы получилось качественно. Корн уже начал делать следующее зелье.

На третий день с утра решали, в чём нести. Узел с ракушками в руках у наёмника с двумя слоями B ранга у ворот запомнят.

— Мои все на мане, — сказал Корн. — Ему в них не залезть.

Смотрел он при этом на мой большой палец. Моё кольцо, оказывается, было на Ци.

— Нарочно такое брал, — добавил он. — На мане у меня своих хватает.

Я вынул алебарду, стянул кольцо и положил перед Сайрусом. Ему оно, в отличие от меня, пришлось впору на безымянный. Корн отсчитал рядом пять золотых.