— Скажешь ей: пусть собирает дальше, заберём потом, всё вместе. Оплатим тоже. Ракушка не киснет.

Сайрус кивнул и ушёл.

Про «дальше» мы с Корном не договаривались. Полсотни склянок цеха возьмут один раз, и вторая сотня глаз нам ни к чему. Спрашивать, зачем ему ненужное, я не стал. Как тот чувак с форума, начнёт использовать его везде, где сможет? Хотя, применение было… В других зельях, и не обязательное.

К обеду Сайрус вернулся и вынул из кольца узел из мешковины. Я развязал и пересчитал. Сто двенадцать. Вживую морской глаз я видел впервые: мелкие рыжие плоские крышечки с завитком, как и говорил Корн.

Просили сотню. Двенадцать сверху она положила сама, и я, кажется, знал, на что. Первые три-четыре варки ночника запарывали все, это была такая же традиция, как умереть в первом разломе. Запас на дурака, который не понимает, что такое действительно много и долго подавать Ци.

Про разговор она опять спросила: когда. Сайрус ответил, что пусть пока собирает и ждёт, и на этом его доклад кончился. Кольцо он снял и положил передо мной.

Первую склянку я варил на пробу, одну, и варил так, словно она стоила как зерно B-ранга. Просто Корн стоял над душой и смотрел.

Два морских глаза в ступку, и под пестиком с Ци они разошлись в рыжую пыль почти сразу. Отвар остальных трав, которых было больше десятка наименований, я снял с огня, дал ему постоять и всыпал пыль. Дальше были злополучные два слова: «много» и «долго». Чтобы глаз раскрылся, иначе он так и останется толчёной ракушкой на дне. Для моего нынешнего резерва такое «много» было мелочью. Я подавал, пыль брала, и отвар сперва потемнел, а потом в одно мгновение посветлел и стал прозрачным, как вода.

Эликсир ночного зрения. Качество: среднее. Эффект: зрение в темноте на четыре часа.

Ну вот. Работает. И кошачий глаз, выходит, именно тот, что нужен.

Корн взял колбу, поднёс к окну и долго смотрел на свет.

— Чистое.

— Среднее, — сказал я. — До хорошего не дотянул, но…

— Чистое, говорю. А должно искрить. — Он повернул колбу. — Камень оставляет в зелье голубую искру. Любой, кто варил его с камнем, глянет на свет раньше, чем понюхает, и спросит, куда делись искры.

Про это я не подумал. В игре разницы не было, а на свет я зелья сроду не смотрел.

Корн порылся в кольце и вынул обломок лунного камня с палец, бледно-голубой.

— Добавь немного крошки в котёл, под самый конец. Для искры. Дела она не испортит, камень сюда и так идёт. — Он положил обломок рядом со ступкой. — Серебра на десять. Запишу.

Колбу он отдал мне.

— А эту убери. Без искры ей на прилавке делать нечего.

Я заткнул колбу и убрал в своё кольцо. Будет на всякий случай.

Вечером я поставил первую настоящую варку, для начала на пять склянок, и умножил всё на пять, включая Ци.

Отвар побурел, пошёл пузырями, и от него понесло запахом вареных морепродуктов. Блин.

Корн пришёл на запах раньше, чем я успел снять котёл с горелки.

— Ци пускал только в одно место?

— Ага…

— Ну вот.

Больше он ничего не добавил и ушёл к своему котелку. Когда варишь одну порцию, видимо, всё схватывается. В котле часть переполучила, вот и вышел суп…

Десять «кошачьих глаз» отправились в помойку. На берегу их хватит и на вторую сотню, только за каждым новым узлом Сайрусу идти через арку, а писарь у ворот записал его уже дважды.

Весь следующий день я провёл над котлом. Сначала пробовал по пять, постепенно увеличивал объем, и только к последней варке сделал сразу десять штук. Самое главное было долго водить Ци по кругу, от края к середине, и нигде не задерживаться. И не стараться подавать слишком много за раз. Я вообще удивился, насколько больше Ци теперь мог подавать в варку: за один раз уходило по двести-триста. Под самый конец — растертая крошка лунного камня, буквально половина ложки. Зелье от такого светлело на глазах, и на свету в нём появлялась та самая искра.

Потом разлить, заткнуть, поставить в ряд, вымыть котёл и начать сначала.

К ночи на досках стояло пятьдесят склянок, и в каждой, если поднести к светляку, загорались голубые точки. Я проверил десяток наугад. Семь средних, три хороших. Превосходного ни одного, да я на это особо и не рассчитывал. Вряд ли такое можно сделать в общем котле.

Глаз в узле не осталось. Сто двенадцать: два на пробу, десять в помойку, сотня в дело. Запас Лекс я выбрал до штуки. На дурака запас, да…

Корн пришёл смотреть уже за полночь, прошёл вдоль досок со светляком и ни одной склянки не тронул.

Наутро он сложил их в кольцо и ушёл, а свой котелок оставил на меня и велел каждые десять минут помешивать и больше ничего не трогать.

Весь день я сидел при его котелке и крутил ветку одним потоком. К вечеру она делала стабильно три-четыре оборота. Я мог помочь вторым и спокойно докрутить пятый, и сделал так раз десять. Даже почувствовал в этом победу. Правда, теперь хотелось все пять оборотов сделать одним потоком.

Заодно глянул и на себя.

Ци: 2375/2375. Живая броня (А, 79%)

Круг закалял слой сам, пока я толок ракушки, мешал зелье и крутил веточку. И какое, блин, у него вылезет скрытое свойство, если слоем я никак не пользуюсь?

Корн вернулся к ужину, дождался, пока вдова уйдёт к себе, и высыпал на стол монеты.

— Трое взяли. Один двадцать, двое по пятнадцать. На свет смотрели все трое, — сказал он с удовольствием. — Один ещё и понюхал. Вроде что-то морское уловил, но придираться не стал.

— Спросили, откуда камень?

— Первым делом. Сказал: эсхатский запас, отдаю за своё, деньги нужны. — Он начал раскладывать монеты столбиками. — Поверили сразу. Нынче много кто отдает дешево.

— И все дали по золотому?

— Все. Тот, что взял двадцать, меня по академии помнит, он и не торговался. Двое других пробовали сбить: травы, мол, нынче у всех дешёвые. — Корн хмыкнул. — Камень-то не подешевел, говорю. Дали.

Столбиков вышло три.

— Пятьдесят, — сказал Корн. — Травы, склянки, камень на искру — двадцать пять. — Первый столбик монет уехал влево. — Девице десять. — Второй уехал туда же. — С твоей доли брал, на неё и верну. Пятнадцать.

— На троих?

— На троих добыча. А это варка, и продавал её я. — Корн разделил третий столбик на два разных по высоте: пять монет и десять. — Что осталось после сырья, делим: семьдесят мне, тридцать тебе.

Должно быть четыре с половиной и десять с половиной. Думаю, просто не захотел мелочь доставать, чтобы делить точно, а себе запишет.

— Это же эсхатский уговор.

— Он самый. Пересмотреть я его обещал через месяц. — Он подвинул высокий столбик к себе. — Месяц давно вышел, а пересматривать ты так и не захотел.

— Вот, захотел.

Корн остановился.

— По эсхатскому уговору сырьё было ваше, — сказал я. — И убыток ваш, если я запорю. А тут всё сырьё записано на меня, и Лекс тоже. Вернись вы сегодня с полным кольцом, тридцать пять был бы должен я.

— Продавал я, — сказал Корн. — И про искру сказал я.

— Потому я и не прошу семьдесят себе.

Корн пожевал губами. Высокий столбик он так и держал двумя пальцами, и отпускать ему не хотелось.

— Ладно, пополам, — сказал он наконец. Он снял сверху три золотых и переставил на низкий. Теперь в моём было восемь, а в его семь. Забавно, конечно, это ощущалось. Раньше для меня эти деньги значили гораздо больше.

— Смотри-ка, своё считать начал, — сообщил он Сайрусу.

— Ага, — сказал Сайрус от стены.

— Семь пятьдесят. Всё в счёт доли, — не разочаровал он, смахнул оба столбика в кольцо и записал.

Семь золотых пятьдесят серебра за шесть дней, из которых я работал, по большому счёту, один. На три золотых больше, чем вышло бы по-эсхатски, и на этом хорошие новости кончались.

Одна B с аукциона — это восемьдесят таких партий. То есть я день не разгибался ради одной восьмидесятой зерна, которое Сайрус добывает одним сильным ударом глефы.

Останься я один, на бумаге вышло бы и больше: собирай я глаз сам, с партии было бы двадцать пять, и все мои. Рецептов в голове на три жизни, руки есть, вари и продавай. Так я и собирался жить в Дельте. За эти дни стало видно, где такой план рвётся.