— За головы платить будут?

Дарен ждал другого вопроса и ответил не сразу.

— Ватагам? Будут, куда денутся. Мелочи по округе меньше не стало: она от него впереди бежала, как от нашего в Эсхате, и до весны тут бродить будет.

— Втрое, — сказал Корн себе в бороду и закрыл глаза.

Со вчерашнего дня он изводился, почём пойдёт клинок, и узнал это даже раньше рынка, не вылезая из одеял. Эльма спросила про академию: ходили ли с войском маги. Дарен не слыхал, чтоб кого-то звали. У этих, сказал он, всё своё. И держатся особняком, слышать про них слышал, но не видел никогда.

— И чем его взяли? — спросил я.

— Сигналом такое не передают. Да и мне знать не по чину.

Ответил он мне сразу и запросто, как старому знакомому. Обознался капитан не до конца.

— А раньше чего не вышли? — Рот я всё равно уже открыл. — На рынке который день ругаются, что войско ест в три горла, а за ворота ни ногой.

Дарен поморщился.

— Мои на стенах то же самое снизу слушали. Дрязги это, клановых с сенатом. Клановые били себя в грудь: дайте награду, сами управимся, войска не надо. Им дали. Сходили. — Он помолчал. — В караулке говорят, сенат давно хотел поставить кланы на место, вот и поставил: которые много себе позволяли, тех проредило. А своих от стен далеко не пускали, готовили тут, под рукой, пока тварь не подошла. Только я человек маленький. Это караулка говорит, а с сенатом я не пил.

Как она прореживает, я видел с ладони Тики-тика: купол на всю стоянку и один удар.

— Да послезавтра всё услышите, — сказал Дарен. — С утра на площади. День сверху назначен, последний в месяце. Нас в оцепление ставят, так что довели, чего ждать.

Порядок он пересказал, как будто выучил наизусть. Сперва сенатский, этот надолго, про великую победу. Потом серый с шаром, и этот коротко. Третьим ждут кого-то из клановых, из больших, а что он скажет, караулке не довели.

— Серый при шаре? — спросил Корн.

— А как же. Сенатскому-то кто поверит без шара. — Дарен усмехнулся. — Нам велено не дёргаться, когда площадь заорёт. Орать, сказано, будут от радости, и не один раз.

Вдова в дверях сложила пальцы кольцом и коснулась груди.

— Неси малый, — сказал ей Корн. — Из-под лестницы. Большой не трогай.

— Знаю я, где у вас что.

Бочонок она принесла в обнимку, и Дарен принял его так же, как великое сокровище.

— Сколько с меня?

— Нисколько. Праздник.

Дарен остановил руку на полдороге к кошелю.

— Под запись вы давали, мастер Корн. В долг давали. Даром на моей памяти не давали ни разу.

— Старею.

Дарен посмотрел на бочонок, потом на меня.

— Ну, раз даром, то и я внутри у вас не был. Заходил, а мне сказали, хозяин спит. Спасибо хозяйке, что бочонок выдала.

— Спит, — подтвердила вдова.

— Спину берегите, мастер Корн.

Засов за ним задвинул Сайрус.

— Придёт ещё, — сказал он, вернувшись.

— Придёт, а хозяина нет. До весны, — сказал Корн.

— Им довели, в каком месте площадь заорёт, — сказала Эльма. — Заранее.

Заметил это не я один. Сигнал пришёл часа два назад, а день уже назначен, оцепление расставлено и расписано, кто за кем говорит. Речь, получается, была готова раньше победы. Ведь за два часа так инструктаж не выучишь.

— Вы говорили, демонов нет, — сказал я.

— И сейчас скажу. — Глаз Корн не открыл. — Демонов нет. А слово у старших есть. Не люблю, когда у товара два названия: одно из них всегда для своих.

— Мастер Корн. Вы говорили, что серые подчиняются сенату. Слова серому пишет сенат?

Он открыл один глаз, посмотрел на меня, потом на кухонную дверь, за которой вдова гремела мисками. Руки у него лежали под одеялом, так что показал он бородой. В потолок.

Ну да. Сенат торгуется с кланами за награды, это я сегодня слышал. Тот, кто пишет слова серым, не торгуется ни с кем. «Он про всё в курсе», говорил Ганн. Рогатую подпустили туда, где её ждали, а кланы к этому дню сходили сами. Ну, судья из меня так себе: у Ганна на любой шаг Ориона найдётся оправдание, а у меня подозрение.

На четвёртый день вести пришли раньше лекаря.

— Вернулись, — сказала вдова с порога. — Под утро, я опять проспала. Рог везли на подводе, огромный, размером с оглоблю, булочница сама видела. У ворот не протолкнёшься, а говорить на площади будут завтра с утра, как тот с хвостом и обещал. Пойду, чего ж не пойти. Хлеб с рук рвут, и хоть бы кто цену сбавил на радостях.

Ложку Корн сегодня держал без помощи, а книжицу раскрыл с первого раза.

— Считаем, пока лекарь не пришёл. Камни пустые сегодня же в лавку, клинки оружейнику, это по дороге. С выручки кольцо железному, как обещал, и ещё два, вам. Ещё надо закупить провиант и расходники на зелья, что не взял. Сайрус, походишь сегодня со стариком?

Тот кивнул. Корн продолжил:

— Завтра с рассветом выходим: город с утра будет стоять на площади, и на воротах будет пусто. Сперва к девице, потом за большим железом, это уже я обещал. Потом в разломы, весной обратно, с товаром. — Он поднял глаза на Сайруса. — Вы как, с нами, или тут зимовать?

— С вами, — сказала Эльма раньше, чем Сайрус повернул голову. — На дом еще не заработали.

— С вами, — согласился Сайрус.

— Теперь ты. — Он перевёл взгляд на меня. — Встанем, не доходя, чтобы от её навеса нас было не видать. Дальше ты один, раз это твой разговор. Сговоритесь, тогда Сайрус сходит за лекарем. А нет, так нет.

Я примерно прикинул, как может идти разговор с Лекс. Внутри ощущался легкий мандраж.

— Мастер Корн, если она согласится, я ей зерно хочу дать. Повеление или Волколака, что сама выберет. — Я увидел, что он хочет возразить, и добавил: — Она с зерном таких дел сделает, что оно несколько раз окупится. Деньги должны работать, вы ведь так говорили?

Сайрус хмыкнул, а Корн пожевал губами и не нашел, что возразить.

— Хорошо. Но только если согласится, и посмотрим потом, как себя в деле покажет. Если ты ошибся, то зерно с твоей доли вычту.

На это кивнул уже я. Справедливо.

Через ворота мне, понятно, в железе и с Тики-тиком на плечах, как на аукцион. Надо будет потренироваться, как он с клинками закончит. Ему осталось еще штук десять, а продолжать он будет только после того, как лекарь уйдёт, а пока тусуется в кладовке.

Колдовать мне с утра было можно. Четвёртый день, которого я ждал с самой кладовки, наступил, а корни в гостиной Корн запретил, не дослушав:

— Ты знаешь, каким оно у тебя выйдет?

— Нет.

— И я нет. А дом дедов, старый и хрупкий. А силу соизмерять ты еще не умеешь.

Завтра за стеной, значит, завтра за стеной. Блин.

— Лекарь, — сказала вдова с кухни.

Впустила она его с поклоном, который задолжала с прошлого раза.

— Рог видел? — спросил Корн вместо «здравствуй».

— С десяти шагов. — Тагрис отдал вдове мантию. — Половина академии вышла смотреть, как его везут. Срублен у основания, с куском черепа. Лекарей у академии не просили. Ни одного.

Или лечить было некого, или лекари у них свои, как и маги. Если это элита, о которой я думаю, может быть и то, и другое.

Тагрис оглядел комнату без одеял на окнах, старика в кресле, меня, и перешёл к тому, за чем пришёл.

— Руку, дорогая.

Держал недолго.

— Подай.

В прошлые разы она на этом слове жмурилась. Сегодня смотрела на него в упор, и кивнул он раньше, чем я успел что-нибудь почувствовать.

— Теперь можно.

Первой была свеча на столике. Эльма глянула на фитиль, и он загорелся.

— Это не заклинание, — сказал Тагрис.

— Это свеча, — согласилась Эльма.

Свечи она до сих пор зажигала от лучины, и Сайрус на эту смотрел так, что спрашивать я ничего не стал.

— Молнию, — сказал Тагрис. — Самую малую, какую сумеешь. В камин.

— В камин, а не в трубу, — сказал Корн из кресла. — У меня соседи.

Запястье её лекарь так и держал. Эльма подняла свободную руку, и между ладонью и поленом на миг встала белая нитка. Щёлкнуло сухо и коротко, полено лопнуло вдоль и загорелось. В прошлый раз молния у неё была толщиной в руку. Оказывается, она умела и чуть-чуть. Я пока не умел никак, потому и ждал уход за стены.