Потом я посчитал, кто чем платит. С моей стороны выходила часть трети, о которой она не сказала ни слова, и два зерна, которые на длинной дистанции почти ничего не решают, в отличие от усиления союзника. Лекс отдавала знак, а с ним билет, как она сама его назвала, и в магию, и к двери. Счёт выходил сильно в мою пользу, и слово было меньшим, что я мог положить на её сторону.

Беда была в другом. Своё слово я держу, и это будет висеть на мне до самой двери, если она вообще есть.

— Найти не обещаю, — сказал я. — Если найду и она правда ведёт домой, открою.

Лекс помолчала и проверила формулировку, как проверяла бы чужой пост.

— Запомнила, — сказала она. — Это честнее, чем я просила.

Обратно мы шли молча. Корн пересчитывал монеты, судя по всему, завершил сделку с Тагрисом, не дожидаясь знака, потому что тот сидел на стуле и внимательно читал лист бумаги, и при нашем приближении убрал его в кольцо, как и две склянки «Легкого круга», что лежали у него на коленях. У навеса Лекс села на камень напротив Тагриса и протянула ему руку, дугой вверх.

— Я согласна.

Тагрис кивнул и снова взял её запястье двумя пальцами. Он вытащил из своего кольца какой-то стеклянный брусок, про который мимоходом объяснил, что это что-то вроде хранилища для структуры.

Эльма слезла с жука и подошла ближе, Корн отложил книжицу, а Сайрус остался там, где стоял, и только повернулся так, чтобы видеть и Тагриса, и дорогу к городу.

Длилось это минуту или две. Лекс сидела очень прямо, смотрела на море и сжимала и разжимала пальцы свободной руки.

Потом дуга у неё на запястье посветлела и пропала, а Тагрис быстро убрал брусок под мантию и вытащил руку уже пустой.

— Всё, — сказал он.

Лекс смотрела на запястье. Кожа там была гладкая и чуть розовая, как после горячей воды. Она потрогала её пальцем, потом ещё раз.

— Пусто, — сказала она.

— Рука поноет немного, — сказал Тагрис. — Пару дней, и пройдет.

Я посмотрел на солнце, которое уже касалось воды. Если знак и успел что-то отдать напоследок, то отдал этот берег, и сидеть на нём дальше было глупо.

Корн думал о том же.

Тагрис кивнул Эльме, посмотрел на Лекс, на её руку, потом на меня и ушёл по гальке к городу, прямой, в своей мантии и с её знаком в бруске где-то за пазухой. Что он собирается с ним делать, я не знал. На этот вопрос он не отвечал.

Корн проводил его взглядом и полез в мешок.

— Теперь ты, — сказал он Лекс и развернул на камне тряпицу.

На тряпице лежали два зерна в пелёнке, одинаковые на вид.

— Повеление, — сказал Корн и тронул левое. — Волколак. Выбирай одно.

— Повеление? — Лекс подняла на него глаза. — Вы знаете, сколько оно…

— Знаю.

— А второе?

— Когда покажешь себя в деле. — Корн кивнул на меня. — Записано на него. Ошибся он, с него и вычту.

Лекс взяла Повеление и держала его на ладони так долго, что Корн начал ворчать.

— Прямо сейчас ставить будешь?

— Нет… Надо прошлый закалить… Я не думала, что…

— Ну вот как закалишь, скажешь. Подержу у себя, для сохранности. Заодно будет время подумать, пока закаляешь. А сейчас собираемся, надо спешить.

Собирались мы действительно быстро. Парусину Лекс сняла сама и свернула так, что Корн одобрительно хмыкнул, котелок и мешки с ракушками ушли в кольца Корну, и через пару минут от навеса на берегу осталось только кострище, обложенное камнями.

Шли берегом, по самой кромке воды, где волна сразу смывала следы, в обход города, к тракту. Оттуда путь лежал по тракту до каменоломни, где за завалом стоял каркас Тики-тика, и завал, судя по всему, предстояло разгребать мне.

— А можно на нём прокатиться? — спросила Эльма примерно через час довольно быстрого шага.

Лекс просто цокнула, и жук лёг перед Эльмой. На этот раз Эльма села верхом и засмеялась, когда он поднялся. Сказала, что гораздо меньше трясет, чем на лошади. Сайрус шёл рядом, придерживая её за колено, и на жука смотрел так, будто тот вёз самое дорогое, что у него было. В общем, так оно и было.

Слободу обошли полем, подальше от костров, и на тракт вышли уже за ней, в полной темноте. Корн не зажигал светляк, чтобы нас не было видно с дороги. Ночь выдалась ясная и безлунная, и светили нам только звёзды.

Лекс шла рядом со мной и долго молчала.

— А с кого Повеление? — спросила она.

— С огненного вождя паквуджи.

— Паквуджи, — повторила она.

Я вспомнил её таблицы. Повеления у неё шли отдельной простынёй, с разбивкой по тварям, с которых падают, и с градацией, которую я в своё время пролистал не вчитываясь. Она не жаловала паквуджи, но и в мусор их не записывала. Для меня Повеление было Повелением, с кого бы ни упало. Для неё нет.

— Нормально, — сказала она наконец. — Спасибо.

— За зерно?

— За то, что не предлагал его во время разговора.

— Инструмент стоит отдавать тому, кто умеет им пользоваться, хех.

Она посмотрела на меня, как будто я ляпнул что-то не то, покачала головой, почему-то улыбнулась и пошла дальше.

Звёзд высыпало столько, что под ногами стало видно дорогу. Лекс шла и смотрела на неё, а вверх так ни разу и не глянула. Один раз тронула запястье, где больше ничего не было.

Мы шли всю ночь, без привалов. Довольно быстрый шаг к утру превратился в марафон. Лекс к рассвету шагала так же, как с вечера. Эльма почти всю дорогу проехала на жуке, и под конец начала клевать носом. Хорошо, что Сайрус её придерживал.

К броду мы вышли под утро. Здесь наши пути в прошлый раз разошлись, и было по-своему приятно, что теперь мы шли вместе. Вода была ледяная и стояла выше, чем в прошлый раз, выше колена. Эльма переехала на жуке сухой, подтянув ноги повыше. Остальные хлюпали сапогами до самой стоянки.

За бродом шли ещё часа два. Потом Сайрус свернул с тракта в низину, огляделся и сказал:

— Здесь.

Небо уже серело. Корн развёл маленький огонь, только чтобы просушиться, и мы сели к нему вплотную. Лекс выжимала штанину над углями.

— Так Новый год я ещё не встречала, — сказала она.

— Чего? — не понял я.

— Первый месяц зимы — это декабрь, Рэй. Был, до полуночи.

До меня дошло не сразу. Тридцать первое кончилось, пока мы обходили слободу, и первое января, если переводить их первый и второй месяц зимы на наши месяцы, мы встретили где-то в поле, в темноте и на ногах. Я засмеялся, Лекс тоже.

— Какой ещё Новый год? — спросил Корн. — Новый год весной, в первый день. Это даже дети знают.

— У вас сегодня новая эпоха, а у нас Новый год, — сказала Лекс. — А весной отметим уже по-вашему, получается.

— Дикие люди, — сказал Корн. — Кто ж новый год зимой считает.

— А разве с новой эпохой не новый год, мастер Корн?

Я сказал это и сам задумался. Неужто с подачи Ганна так сделали, и дата оказалась удобной?

Корн задумался, устало махнул на меня рукой и полез в кольцо. Достал флягу, взвесил её на ладони и обвёл нас взглядом: Лекс у огня, мокрую по колено, меня, Эльму у жука и Сайруса у Эльмы за спиной.

— Чистый, — сказал он. — Чтобы согреться перед сном. Обычно только своим и по праздникам.

— А сегодня не так? — спросила Лекс.

Корн подумал.

— Сегодня и то, и другое.

Он налил в одну кружку, отпил первым и передал мне, я — Эльме. Эльма отпила совсем чуть-чуть и закашлялась, Сайрус забрал у неё кружку и едва пригубил, а потом протянул её Лекс, и та подняла кружку последней.

— С Новым годом, — сказала она.

— А что это значит? — спросила Эльма.

— У вас так не говорят? Главное то, что многое позади, а следующий год будет лучше этого.

— А этот был плохой?

Лекс подумала, глядя в огонь.

— Длинный, — сказала она.

Корн уснул первым, прямо сидя и с флягой в руке, и Сайрус аккуратно вынул её у него из пальцев. Сам он ложиться не стал. Сел повыше, откуда было видно тракт, и положил глефу на колени.

Я устроился рядом с Лекс, хотя тесного навеса больше и не было.

— Рэй, — шепнула она через пару минут. — А расскажи, откуда Тики-тик? И как шарф будет драться всерьез?