К установке статуи сбежались все жители. Когда мага водрузили на постамент и он поймал изумрудными глазами закатное солнце, по толпе прошёл вздох восхищения.

Я поднялся на постамент, чтобы меня было видно.

— Слушайте все! Эта статуя будет защищать нашу деревню. Но защита эта не даром будет вам доставаться.

Люди переглянулись, ожидая подробностей.

— Она поможет вам, но сперва вы должны помочь ей. Раз в три дня каждый должен приходить сюда и прикладывать руку к статуе. К любому месту, всё равно. Держите, пока не почувствуете лёгкое покалывание, или тепло в ладони, или пока у мага глаза не засветятся зелёным. Как засветились — всё, свободны.

— А не помрём мы от этого, господин? — выкрикнул кто-то из задних рядов.

По толпе прокатился нервный смешок.

— Не помрёте, — усмехнулся я. — Хоть два часа держите — ничего вам не сделается. Эта штука вреда причинить не может, поверьте мне.

Я и не врал. Камень в груди статуи был накопителем, и очень даже мощным. Через него я смогу черпать энергию для защиты деревни. А Ефим будет питать от него камневарку и прочие артефакты. Со временем, глядишь, и на полноценный купол хватит.

Но с людей накопитель будет брать ровно столько, чтобы не нанести вред здоровью. Заберёт только излишки.

Излишки, между прочим, штука вредная. Копится в теле лишняя энергия, закупоривает жизненные каналы, здоровье портит. Так что я им ещё и одолжение делал.

Это не то что в городе, где люди бледнели и даже сознание теряли после подпитки статуи.

После церемонии ко мне подошёл Степан, довольно оглядывая площадь.

— Замечательная статуя, господин! И скверик знатный вышел. Гляжу, всем по душе пришлось.

— Раньше людям еды не хватало, — вздохнул я, — а теперь, смотрю, на культуру потянуло.

— И не говорите, — староста покачал головой. — Сам в шоке! Уже не первый раз слышу разговоры: хотят, мол, люди отдыха, развлечений всяких, красоты вокруг.

Я только хмыкнул. Оно и понятно. Пашут деревенские от зари до зари, ясное дело — хочется и передохнуть по-человечески, и глаз чтоб радовался, а не только на грязь смотреть.

Степан помялся, потом почесал затылок.

— Господин, я вот чего сказать хотел… Паниковать не хочу раньше времени, но, сдаётся мне, колодцы опять то ли замерзают, то ли пересыхают. Вода мутная пошла, и мало её.

Я вздохнул. Ну конечно. Стоит только расслабиться и полюбоваться цветочками.

— Понятно, — сказал я. — Значит так. Завтра с утра собирай мужиков. Пусть берут инструменты и запрягают телеги. Работать будем. Трубы прокладывать. Пока вода вообще не кончилась…

Домой я вернулся с одной-единственной мыслью — рухнуть в постель и продрыхнуть часов двенадцать кряду. Заслужил ведь.

Но как бы не так… Ведь надо подготовиться к тому, чтобы завтра продолжить прокладку труб от горного озера.

Я обречённо посмотрел на кровать, потом на верстак, и сел работать.

Мастерил я посохи-обогреватели. Штука нехитрая по сути, но повозиться пришлось: камень с аспектом огня, огранённый особым образом, чтобы жар шёл не точечным лучом, а широким веером. Наводишь такой посох на снег — и перед тобой оттаивает целая дорожка. Заодно и самого мага греет, чтобы не околел.

Наделал я их штук пятнадцать. Пальцы под конец слушались уже с трудом, глаза слипались, а грани кристаллов расплывались.

Помню, как отложил последний посох. А дальше — темнота.

— Леонид? Леонид, ты живой?

Я разлепил веки. Щека прилипла к столешнице, под ухом — незаконченный кристалл, а надо мной, склонившись, стоит Катарина и с любопытством меня разглядывает.

— Как спал? — спросила она, пряча улыбку.

— Как младенец, — просипел я, отдирая лицо от стола. — Стол — лучшая подушка, всем советую.

— Ну-ну, — прыснула ведьма, уже не скрываясь.

Я сел, потёр затёкшую шею и сфокусировал взгляд на Катарине.

Надо же, она заметно изменилась. За несколько дней спячки Катарина будто помолодела на пару лет. Кожа сияла, глаза блестели, а фигура… ну, скажем так, платье теперь сидело на ней куда интереснее прежнего.

Чем сильнее она становится, тем красивее. Знал я эту особенность ведьм — страшная, между прочим, сила, во всех смыслах. И чем дальше, тем сильнее меня это беспокоило.

Мы перекинулись парой слов, а мысли мои тем временем ползли по невесёлой дорожке.

Я ведь мог многое. Поднять эту нищую деревню до полноценного города, обнести стенами, наладить оборону. С жуками бодаться, а если понадобится — и с городами повоевать.

Но один-единственный камень преткновения стоял поперёк всех этих планов. Вот эта самая черноволосая красавица.

Слишком уж она хороша. А красота — она проблем много притягивает.

На такое я насмотрелся ещё в прошлой жизни. Когда ведьмы служили при королях, на королев с принцессами всем было глубоко плевать — а вот личная ведьма правителя сводила с ума многих. Из-за них дрались на дуэлях и устраивали заговоры.

Одна такая красотка могла обрушить государство надёжнее вражеской армии.

А ведь ведьмы могли бы чуток, так скажем, притушить свою внешность, стать попроще. Так нет же! Для них это табу. Есть даже теория, будто ведьма, которая сознательно уродует себя, теряет силу.

Хотя лично мне казалось, что дело вовсе не в этом. Всё куда проще. Они просто женщины! А ни одна женщина в здравом уме по доброй воле не станет делать себя хуже, хоть ты тресни.

— О чём задумалась? — Катарина склонила голову набок.

— О трубах, — соврал я, поднимаясь. — Сплошные трубы в голове. Пойду, работа не ждёт…

Выехали мы большим обозом. Маги во главе с Яшкой, несколько десятков крепких мужиков, и телеги, гружённые трубами.

За границей моих владений на нас обрушилась зима — выла злая метель, сугробы стояли лошадям по грудь. Дорога до горного озера в такую погоду обещала стать сущим кошмаром: пока продерёшься через снег, половину людей потеряешь.

Но не зря же я провёл бессонную ночь, правда?

— Маги, давай! — скомандовал я.

Они вскинули посохи, и перед обозом развернулись широкие вееры тепла. Снег зашипел, оседая, и под ногами открылась талая дорожка. Яшка с остальными шли впереди, растапливая путь, а следом спокойно катились телеги и топали мужики.

Красота, да и только. Идём себе по прогретому коридору посреди метели, будто на прогулке. Я аж возгордился собственной сообразительностью.

Добрались до места без приключений. Отыскали участок, где бросили работу с приходом холодов. Растопили всё вокруг, расчистили площадку, и я велел начинать.

Дело шло так. Мужики подтаскивали трубу, укладывали её на землю в нужном месте. Сверху, на специальной выемке, я пристраивал камень. Стоило его активировать — и труба начинала сама собой уходить под землю. Там, в глубине, она стыковалась с предыдущей, уже опущенной, и намертво срасталась.

Трубы, к слову, вышли на славу. Толстые, мощные, сложенные из плотного камня — такие простоят века и переживут не только нас, но и наших внуков.

Я торчал возле каждой трубы неотлучно. Камни-то были завязаны на меня, я чувствовал их силу, направлял, следил, чтоб ничего не пошло вкривь и вкось.

Мужики пыхтели, тащили, надрывались. Пар валил от них столбом. К концу дня у нас получилось опустить под землю ровно двадцать труб.

Один из работяг, отирая пот со лба, отдышался и робко спросил:

— Господин, а много ещё труб-то этих надо проложить?

Я оглядел красные, обветренные лица селян. Им и вправду тяжело было — и трубы сюда переть за тридевять земель, и таскать их на своём горбу, и на таком холоде корячиться. Работёнка не для слабых.

— Да немного, — успокоил я их бодрым голосом. — Вы же прикидываете расстояние до деревни? Скоро управимся. Осталось всего-то пару тысяч труб опустить, и готово.

Наступила тишина. Мужики переглянулись, вытаращив глаза.

— Пару… тысяч? — выдавил кто-то.

— Ну да, — кивнул я как ни в чём не бывало. — А что такого?