— Кто вы? Что вам нужно?
— Всё, что здесь произошло. С момента вашего приезда.
Шевроле, проехавший почти полдороги до Шедоуплейса, вернулся в Спенсервиль и высадил Брэдфорда неподалёку от его квартиры. Настроение было паршивым. Мерзкие ублюдки. «Оставайтесь тут, может ещё пригодитесь». Это он, Брэдфорд, может пригодиться? Его пожевали, как дешёвую фруктовую тянучку и выплюнули на дорогу. Мразь. Он мог построить блестящую карьеру, заниматься серьёзными делами. Он даже пару раз подставил шефа, в сущности неплохого человека, работая на этого вонючего политикана. Хитрожопый гавнюк имел свои планы, а Брэдфорд, несмотря на мудрость и опыт, попался на крючок лести и тщеславия. «Ах мистер Брэдфорд, лучше вас никто не справится», «Любезный друг, выручите, я без вас как без рук». Справились. У мерзкого Меддоуза в колоде полно карт. Карты эти покрепче и позубастее Брэдфорда. Они приезжают сюда и выпытывают все детали. Они позволяют себе говорить, что Брэдфорд может пригодиться. Как-будто Брэдфорд — некая шлюха, что ждёт своей очереди в подсобке клуба, если кому-то из отдыхающих понадобится снять напряжение.
Брэдфорд не хотел идти домой в таком настроении. Он лучший, самый лучший из всей этой своры. Долгое время Брэдфорд не допускал ни одной ошибки. Он был безупречен. А этот седой хрен — обычная шавка Меддоуза, приехавшая сюда в надежде решить проблемы, которые так просто не решаются. Что ж — пусть попробует. Брэдфорд рассказал ему всё без утайки. Карты в руки. В сердцах он пинал камни, хотелось курить и крепкого алкоголя. Надо успокоиться. Эти сволочи знали как вывести его из равновесия. Но Брэдфорд остынет, он снова придёт в себя и тогда покажет чего стоит.
И всё-таки непонятно, что же такое случилось, раз Меддоуз прислал человека такого ранга.
***
Лакус не скрывал своей радости. Он приготовил новое отличное убежище и вовремя спрятал туда свою Госпожу. Не прошло и суток с момента атаки, как враги прислали подкрепление. Они перевернули тут каждый камень, но нашли лишь тухлые ошмётки своих товарищей. Собрав в мешки всё, что осталось от первой команды, они замели следы и убрались восвояси. Надолго ли? Лакус не знал. Но если вернутся — он даст им бой. Один против целого мира.
[1] Министерство Культуры, Образования и Спорта
Глава 40
— Читай, читай скорее дальше.
Эльва чуть не прыгала от радости. После путешествия в Монголию она совсем потеряла надежду.
— Ты хоть представляешь, что сделала? Отец Мартин добрался, в награду ты получила продолжение истории. Всё изменилось. У нас снова появился шанс поквитаться с чертовкой. Ты точно уверена, что стены затряслись в тот момент, когда читала?
— Да. Но это ведь не Magna Venari. Думаешь получится подготовить кротовую нору?
Эльва с сомнением посмотрела на копию рукописи.
— Не знаю. Хотя почему бы и нет. Ведь это не что иное, как продолжение. Написано, конечно, высокопарно, но чего ждать от этих примитивных животных.
— Они боролись с ведьмами…
— Джессика, я тебя умоляю. Они боролись с рыжими, красивыми, неугодными.
— Пока что я вижу лишь несчастья, болезни, голод, измученных и запуганных людей.
Эльва вспыхнула.
— Мне очень жаль, что ты ни разу не попадалась инквизиторам. Хорошо бы тебя пару раз вздёрнули на дыбу. Я посмотрела бы…
— А ты попадалась?
Эльва не стала отвечать, сунув ей кипу листков, приказала.
— Читай. Я подготовлю нору.
╬
Февраль, 1528. Мадрид.
Сейчас, когда я пишу эти строки, многое изменилось. Я вёл записи с того самого августовского дня, когда судьба отправила меня в Мадрид вслед за Розалин. Дорога заняла почти три месяца, поскольку нам пришлось посетить немало городов, где разгневанные жители могли бы насладиться зрелищем пленённой ведьмы. Ещё два месяца Комиссия и инквизиторы учиняли следствие. Формальности задержали меня почти на три недели, но теперь, когда всё кончено, я не хочу оставаться здесь ни одного лишнего дня. Я, наконец-то, смог взять себя в руки, чтобы описать печальные события, случившиеся за это время. Я хочу, чтобы потомки судили о поступках Розалин Макбрю, опираясь не только на голословные обвинения и признания, выбитые под пытками. Хотя судить — прерогатива бога. Я проповедовал это на протяжении всей жизни, но окончательно уверовал лишь в то кошмарное утро, когда Розалин отвели на костёр. Чувства опять берут верх и слёзы душат меня всё сильнее. Я постараюсь описать всё как было, не раскрашивая факты своими переживаниями. К счастью, у меня сохранились прежние записи, где я не изменил и строчки, постараюсь и тут обойтись лишь сухими фактами, хотя уже сейчас вижу, что это почти невозможно.
Ведьму везли в железной клетке. Я лично следил за тем, чтобы она не отдала душу дьяволу Господу по дороге. Да, это был мой путь, моё очищение и искупление. Любовь народа, благодарный, постоянно множащийся приход, проповеди, на которые приезжали даже из Парижа — всё это пресытило моё сердце. Скажу без лишней скромности, во время проповедей никто не спал и уж тем более не играл в карты даже на последних рядах. Добрая паства и благостная, безбедная судьба позволили мне прожить счастливо, легко и беззаботно. В одну из ночей я обратился к Нему, спросил, — Отец, а где же мои страдания? Да, я не брал взяток, не устраивал содомию с распутницами, не злоупотреблял вином и не уничтожал врагов государства под эгидой церкви. Но и лишений, если не считать периода неразумной юности, я особых не испытывал. Пора, пора уже думать о вечности.
Я шёл за Ведьмой, держась за клетку. Грязь, дожди, а потом и жестокий снежный шторм — мне никогда не было так тяжело и в то же время так отрадно. Я много молился, много спрашивал Его о сути бытия, о людях, о мире. Это было благословленное время. А потом Ведьма заговорила со мной. Это было так неожиданно, что я не удержался и стал делать записи наших бесед. Увы, они утрачены теперь навсегда, но кое-что удалось сохранить в дневниках и я не побоюсь описать некоторые из них.
Впервые мы заговорили, когда я протянул ей яблоко. Зачем? И сам не знаю. Так бросают краюху хлеба голодной, паршивой собаке, захлебывающейся от злобы собственной слюной. Розалин промолвила что-то вроде благодарности. И это были первые не богохульные слова человеку в кардинальской мантии, следующему за ней и вместе с ней. Вечером я дал ей немного горячей воды умыться. Воды хватило лишь на лицо. Растрёпанная, худая, она, пожалуй, была слишком красивой, чтобы умереть такой лютой смертью. Умывшись, Ведьма спросила:
— Зачем ты помогаешь мне, монах?
Я ответил, что ей следует называть меня Его Высокопреосвященство. Она сказала, что это не имеет никакого смысла.
— Какая разница, как я тебя называю? Монахи, иноки, священники, муллы, раввины — вы все одинаковы. Верите в кого-то, кто сидит на облаке и грозит пальцем за прегрешения. Чем моя вера в силы природы отличается от вашей? И почему вы так боитесь сатаны?
Признаться, я не готовился к такому повороту. Она была ведьмой, но она же была заблудшей овцой. Стало быть, я мог проповедовать. Я пытался объяснить, что сатана есть враг рода человеческого, но Ведьма сказала, что не верит в сатану, как и не верит в бога.
— Разве можно казнить человека лишь за то, что он во что-то не верит?
Я пытался философствовать о пустоте души, приводил примеры, что незаполненная бочка может служить вместилищем мёда или гнилой воды, но она лишь скалила свои ослепительные зубы, а я словно оправдывался перед ней.
С каждым днём наши беседы становились всё более глубокими и меня стало настораживать, что многие доводы Ведьмы были весомыми и не такими уж безосновательными. Конвоиры менялись, в городах нам давали ночлег и провиант и однажды за ужином мне захотелось принести Розалин кусок пирога.
Она съела его с жадностью.
— Ты мне нравишься, монах. Жаль, что ты старый, иначе я бы обязательно вышла за тебя замуж.
Тут она расхохоталась, а потом печально поглядела на меня.