– Боже...

Я закрываю лицо руками и давлю на глазницы основаниями ладоней. Мой мозг сейчас взорвется. В висках пульсирует боль, горло першит так, словно я заболела.

– Ты очень обидел меня, когда сказал... – шепчу имея в виду его последние слова перед тем, как я уехала.

– Потому что я предупреждал!... Ты не должна была чувствовать боль!... Теперь я чувствую себя уродом!

– Я устала, Паш... правда...

Он молчит несколько мгновений, а затем, обхватив мои плечи рукой, крепко к себе прижимает. Используя всю силу, вталкивает меня в свою грудь, а потом целует в щеку, и это ни черта не дружеский поцелуй.

Я замираю.

Его губы, собирая кожу, спускаются к моему рту и прижимаются к его уголку.

– Не надо, – молю тихо, – Это не то...

– Мне очень жаль, Котя.

– Что ты пытаешься этим исправить? – отстраняю голову и заглядываю в его глаза, – Пожалеть меня? Не надо.

– Я запутался...

– А я нет, – выбираюсь из его объятий и прижимаюсь ягодицами к капоту своей машины, – Я люблю тебя, Пашка. Но...

– Я тебя тоже.

– Это не то... – перебиваю его и продолжаю, – Но сейчас я не хочу тебя видеть. Я сильно устала.

– Катя...

– Мне нужна пауза. И тебе тоже.

– Мне – нет.

– Давай отдохнем друг от друга, Паш... Хватит играть в дружбу.

Он не отвечает. Смотрит на меня тяжелым угрюмым взглядом и молчит.

– Звонить можно?

– Нет. Ни звонить, ни писать. Иначе брошу в блок.

– Я не смогу долго, – проговаривает он негромко.

– Ты привыкнешь.

Павел

– Открой окно, – прошу Леху, обернувшись.

Кондёр приказал долго жить сегодня утром, а сервисная служба прикатит чинить его только завтра.

Он раздвигает жалюзи и опускает створку. Становится значительно лучше, но теперь в лицо бьет луч клонящегося к горизонту солнца.

Раздражает все до кипения в кишках.

– Готово, – доносится до меня.

Подкатываюсь на стуле к соседнему столу и уставляюсь в монитор. Часть работы сделана – остальное можно перевести в спящий режим и добить завтра на свежую голову.

– По домам? – спрашивает Вит с надеждой.

– Да.

Даю отмашку и команда, тихо переговариваясь, начинает собираться. Только я, позволяя солнечным лучам слепить меня, неподвижно сижу в кресле.

– Пах, может по пиву? – предлагает Алексей, – Без фанатизма. По бокалу.

– Задержусь, – говорю пацанам и возвращаюсь к своему столу.

Прощаясь, они друг за другом покидают офис. Я действительно закапываюсь в работу ещё на час, а потом наступает отупение. Глотая кофе чашку за чашкой, неотрывно таращусь в окно. Там внизу кипит жизнь. Это видно даже с высоты четырнадцатого этажа – какое–то мельтешение, гнущиеся вслед ветру пожелтевшие верхушки деревьев, тусклые пятна то там, то тут зажигающихся фонарей.

Привычная картина не дает умиротворения, а сливается с серой лентой моих будней и дополняет картину моего существования в последний месяц.

Он как один бесконечный день, в течение которого встает и садится солнце, постепенно меняется сезон и лица рядом со мной.

Маета какая–то.

Осенняя хандра, что ли?...

Бред, потому что эта осень не первая в моей жизни. Но первая, в которой нет Кати.

До сих пор в голове не укладывается, что ее, блядь, просто нет. Она взяла и удалила себя из моей жизни, будто ее никогда в ней не было.

На хрена?!

Я был уверен, что ее хватит максимум на неделю, но нет!... Она просто отказалась от меня. Сначала не брала трубки, но хотя бы читала мои сообщения, а потом и вовсе снесла переписку и кинула меня в ЧС.

Детский сад?... Возможно, но на смех меня как–то не тянет.

Похоже, в отличие от меня Котя точно знает, что делает. Будто это не она, а я веду себя как ребёнок.

Звонок телефона выдергивает из нерадостных размышлений.

– Говори, – отвечаю без вступления.

Это Димас, и я помню, что обещал приехать сегодня, чтобы посидеть немного в компании.

– Едешь уже?

– Башка трещит, – придумываю отмазку, вдруг понимая, что в висках действительно пульсирует боль.

– Да что начинается–то?! – орет он в трубку, – Сколько можно, Пах?... Мы с пацанами уже на измене...

– Работы много.

– Ты в офисе? – переключается тут же, – Давай, мы сами подъедем. Не вопрос!

– Не надо, – смеюсь я, вспоминая, что они тут устроили в прошлый раз. Клиннинг тогда охренел.

– Мы осторожно!

– Я к родителям собрался.

Маме я тоже обещаю уже две недели. Обидеть ее мне не хочется куда больше, чем обидеть пацанов.

– Мамин пирожок, – вздыхает он и отключается.

Маминым пирожком я себя не чувствую, а вот потерявшим интерес к жизни стариком – да.

Быстро сворачиваюсь, закрываю офис и спускаюсь на лифте. На улице темно и ветрено. Несколько ярко–желтых листьев застряли между дворниками и стеклом.

– Мам, привет, – ставлю телефон на громкую.

Завожу машину, настраиваю печку и врубаю подогрев сидения.

– Привет, – отвечает она бодрым голосом, – Приедешь или снова занят?

– Заеду... через час примерно.

– Давай, у нас Лебедевы в гостях.

От тупого, вышибающего воздух из легких, удара в грудь на миг темнеет в глазах.

– Хорошо, буду...

Язык не повернулся спросить, с Катей они или нет. Не знаю, что страшно – услышать, что она там, или что ее там нет.

Однако пока еду к родителям, с чувствами и мыслями определяюсь и для себя решаю – если она там, значит, сдалась. Не выдержала.

Если нет, даже думать не хочу...

Во дворе тихо, звенят жухлые листья на маминых кустах, и пахнет недавно потушенными углями. Захожу в дом, останавливаюсь у порога, как если бы приехал в гости. Прислушиваюсь.

Из кухни доносятся смех и голоса. Отец рассказывает что–то смешное – остальные заливаются. Катиного голоса среди них нет.

Не приехала. Не сдалась. Выдержала.

– Паша, – выглядывает мама в холл, – Проходи!...

Быстро шагает ко мне навстречу и, обняв плечи, расцеловывает, как делала это, когда мне было пять.

– Проходи... – говорит торопливо, – Голоден?... Ты с ночёвой?

Я теряюсь. Стою истуканом, осознав вдруг, что летел сюда в надежде увидеться с Котей. А теперь... теперь хочется развернуться и идти, куда глаза глядят.

– Пашка!...

Жмут руки, обнимают, целуют, а мои глаза ищут ту, которой тут нет и быть не могло.

– Сам не свой... – раздается встревоженный голос мамы.

Четыре пары глаз смотрят только на меня. Я пялюсь в пустоту и молчу.

Блядь... зачем приехал?!

– Вы поругались с Катериной? – вдруг спрашивает Руслан Андреевич.

– Нет.

Вижу по взгляду Лебедевых, что мне не верят. Отец внимательно сощуривает глаза.

– Что случилось, сын?... Какая кошка между вами пробежала?

– Катя молчит, – тихо говорит Мария Сергеевна, – Как воды в рот набрала.

И я молчу.

– Ты же не обидел ее, Паша? – спрашивает мама тихо.

Челюсти Лебедева напрягаются. Пальцы отца стучат по столу. Мама со страхом глядит на меня.

И тут меня озаряет. Обидел.

Обидел сильнее, чем мог предположить. Я от её чувств отмахнулся. И свои душить пытаюсь.

– Я поеду... – проговариваю глухо.

– Куда, Паш?!... – восклицает мама, – Только что приехал! Сядь, поешь.

– И расскажи, что у вас с Катей происходит, – подхватывает отец.

– Наверняка, бросил очередную ее подружку? – спрашивает Руслан Андреевич.

И это тоже. Но если бы они знали подробности, что сказали бы?... Они ведь никогда, сколько я себя помню, не сватали нас даже в шутку, как это часто делают другие. Не называли нас женихом и невестой, не фантазировали, как породнятся, когда мы повзрослеем.

Почему?! Почему, мать их, они не упростили нам с Котей задачу?!... Боялись заранее определить нашу судьбу?... Мешать развитию наших отношений и нашей дружбы?...

Если это так, то каким будет их шок, когда они все узнают?...

– Я поеду, – повторяю, обращаясь только к маме, – Мне нужно в одно место. Если успею, на обратном пути заскочу.