— Я просто поддерживаю беседу. Твой генерал не особо разговорчивый, а ты идёшь и злишься. Кто-то же должен разряжать обстановку, мя-а-у-ар.

— Ты её не разряжаешь, а накаляешь.

— Значит, я всё делаю правильно.

Виктор вдруг споткнулся о ковёр, который лежал как попало и чуть не упал.

— Вы могли бы быть аккуратнее, – попросила я раздражённо.

Он ничего не ответил.

Мы вышли из одного коридора в другой коридор. Я надеялась, что дальше будет лучше, но напрасно.

Второй коридор оказался длинным, тёмным и заваленным вдоль стен. Картины висели криво, некоторые вообще сползли на пол и стояли там, прислонённые к стене, как пьяные гости на неудавшейся вечеринке.

Одна была порвана, кто-то полоснул по холсту чем-то острым несколько раз.

— Это что? – спросила я и ткнула пальцем в портрет какой-то дамы в пышном платье. У дамы недоставало половины лица.

— Это моя бабушка, – ответил Виктор.

— И что с ней случилось?

— Ничего. Это я.

— Вы порвали портрет бабушки?

— Да. Я проклял тот день, когда она прислала письмо, что рада тому, что Стелла станет моей женой. И благословила наш брак.

Я присмотрелась.

— Кхм, а у вас неплохой удар, генерал.

— Я был расстроен.

Омлет подошёл к портрету, обнюхал раму и чихнул.

— Фу, везде пыль.

Мы двинулись дальше. Каждая дверь, которую я открывала, вызывала у меня новый приступ профессионального ужаса.

Например, библиотека. Стеллажи покосились, книги валялись на полу вперемешку с пустыми бутылками.

Судя по этикеткам, генерал принимал что-то крепкое в очень больших количествах и без закуски. Одна бутылка была разбита, и осколки лежали на раскрытом томе «Истории великих сражений Империи».

— Символично, – заметила я.

— Там была глава о моей последней кампании, – глухо отозвался Виктор. – Я хотел перечитать.

— И что?

— Не смог.

— Ну да, ну да. Смотреть на собственные победы, когда тебя предала невеста – это боль. А жить вот в этом – это, конечно, ничего, нормально.

Я захлопнула дверь.

Другая комната оказалась малой гостиной. Диван был перевёрнут, сервант как несчастный лежал на боку. На полу словно дохлая рыба кверху пузом валялась одна женская туфелька.

— Это её? – спросила осторожно и указала на туфельку.

Виктор посмотрел на неё и прикрыл лицо одной рукой и кивнул со словами:

— Да. Это Стеллы.

— Почему она здесь?

— Не знаю.

— А перевёрнутый диван вы тоже специально оставили?

— Я искал вторую туфлю.

— Зачем?

— Хотел сжечь их.

Я посмотрела на Омлета в поисках толковых объяснений.

— Он хотел сжечь туфли, – пояснил Омлет. – Но не нашёл и со злости перевернул диван, потом сервант. Дана, по-моему, это клинический случай.

— Это запущенная депрессия, – поправила я, – с элементами драматического идиотизма.

— Я не идиот, – вздохнул Виктор.

— Вы перевернули диван и сервант в поисках второй туфли женщины, которая вас предала, чтобы сжечь её обувь, но не нашли оставили всё как есть на три месяца. Я правильно излагаю?

Он помолчал.

— В целом – да.

— Идиот, – резюмировал Омлет.

Третья дверь привела нас в столовую.

Огромный дубовый стол был заставлен грязными тарелками. Часть из них покрылась зелёной плесенью и, кажется, начала эволюционировать.

— О боже, – выдохнула я и зажала нос. – У вас тут новая форма жизни зарождается. Поздравляю, генерал, вы отец плесени.

— Я не голоден, – проговорил он.

— А я голоден, – проворчал Омлет. – И я не собираюсь есть плесень. Я, знаешь ли, кот с хорошими манерами. Мне нужна нормальная еда.

— Потерпишь.

— Я не верблюд, чтобы терпеть! Дай мне жра-а-ать!

— Ты кот.

— Вот именно! Спасибо, что помнишь об этом!

Мы пошли дальше. Генерал плёлся за мной и, кажется, начал понимать масштаб катастрофы. По крайней мере, он перестал говорить «мне всё равно».

Четвёртая дверь, потом пятая, шестая. Везде одно и то же – грязь, пыль, сломанная мебель, кучи какого-то тряпья.

Он что, после предательства невесты бегал по всему дому и крушил всё, что попадалось под руку?

Честное слово, сейчас я чувствовала себя археологом, который ведёт раскопки на месте древней катастрофы, и с каждым новым слоем понимает, что цивилизация погибла не от завоевателей, а от собственной глупости.

— Значит, так, – выдохнула я, останавливаясь посреди очередного коридора. – Давайте проведём короткий ликбез.

— Чего? – не понял меня Виктор.

— Обучение. Сейчас я объясню вам, что такое «Карта боли», а вы будете слушать и запоминать. Это техника из моего мира, и она работает. Проверено на двадцати семи клиентах.

— А двадцать восьмой? – спросил Омлет.

— Двадцать восьмой отказался сотрудничать, и я ушла с проекта. Но вас я бросить не могу, потому что мы буквально «связаны». Так что слушайте.

Я указала на ближайший угол, где валялась гора грязной обуви. Там были сапоги, домашние тапки, мужские туфли, короче, всё вперемешку, в пыли и грязи.

— Видите это? Вот это – не просто грязная обувь, которую некогда помыть и убрать в обувницу или разложить по сезону в коробки, а симптом нерешительности.

— Чего? – переспросил Виктор и уставился на сапоги так, будто видел их впервые.

— Нерешительность, это значит. Человек, который не может решить, куда поставить обувь, не может решить и более важные вопросы. Обувь в углу – это застывшее «я не знаю, что мне дальше делать. Я в тупике». Каждый раз, когда вы проходите мимо этой кучи и не убираете её, вы говорите себе, что вы не способны справиться даже с этим. И этот сигнал идёт в мозг, и там закрепляется. А уже через месяц вы не способны справиться вообще ни с чем. Понимаете меня?

Виктор перевёл взгляд с сапог на меня. И смотрел на меня так, будто я прямо на его глазах отрастила себе третий глаз, ага, прямо на носу.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— Но это просто обувь.

— Не-а, это символ. Каждая сломанная вещь, куча хлама, каждый пыльный угол – это история, Виктор. Ваша история. И пока вы не разберётесь с этим, вы не разберётесь с самим собой.

Омлет подошёл к сапогам, понюхал один и фыркнул.

— Пахнет тотальным поражением. М-да, Вик, ты реально неудачник…

— Омлет! – осадила я кота.

— А что? Я просто озвучиваю то, о чём ты думаешь, но стесняешься объяснить более доступно. Может раньше он и был крутым перцем, но сейчас он – лох и неудачник. И пока он не возьмёт себя в руки, так и останется лошарой…

— Омлет, я всегда считала тебя милым котиком, а ты, оказывается, такой…

— Ты права, я очень умный. Поэтому слушайте меня и внимайте моим словам, бандар-логи!

Я покачала головой, генерал лишь вздохнул и понурился.

Мы пошли дальше, но вскоре остановились у груды битых непонятных предметов, которые лежали посреди комнаты, как братская могила всякой фигни.

Я указала на эту груду и спросила:

— Что это?

— Магические артефакты. Я их нашёл и хотел починить, – пробормотал он. – Просто...

— Просто что? Руки не дошли? Или сил не было?

Он промолчал и просто развёл руками. Я встала напротив него, задрала голову, так как генерал был мужчиной высоким и заглянула в его погасшие глаза и проговорила:

— Виктор, это называется застревание в прошлом. Каждый сломанный предмет, который вы думали починить «когда-нибудь», – это якорь. Вы привязываете себя к моменту, когда эта вещь сломалась, и не идёте дальше.

Виктор отвёл от меня взгляд и посмотрел на артефакты, но ничего больше не говорил.

— Но это нормально, – продолжала я. – Когда у человека депрессия, у него нет сил. Но вот в чём штука, чем больше таких куч, тем меньше сил. Вы сами себе роете яму, и продолжаете в ней сидеть. А я вам предлагаю из неё вылезти.

— С помощью коробок и мешков? – усмехнулся он криво.

— Да. С помощью коробок, мешков и моего опыта.

— Кстати, об опыте, я голоден и меня пора... – начал ныть Омлет.