– Я часовщик, Беляев, а не болельщик, – отрезала Нина. – С галереи кричать не собиралась. – В трубке щёлкнуло, будто она закрыла крышку часов. – Но первой к нему не пойду. Сначала послушаю, что он вам ответит, а потом спрошу сама.

– Тем лучше, – ответил я. – Болельщиков у меня и без вас полный первый ряд.

Нина фыркнула в трубку. Это у неё было почти смехом.

* * *

Дверь у Кузи была прежняя. Три замка, цепочка и листок с субботами на скотче. Строчку «Сб., юбилей, в три» Кузя уже перечеркнул, жирно и дважды.

Я постучал, а Жека топтался у меня за спиной. Замки ещё не шевельнулись, но Кузя из‑за двери уже спрашивал:

– Куда теперь?

– Учиться, Кузьма Прохорович, – ответил я. – На продаже ваше правило будет на мне. А играть я не умею. Научите.

Кузя притих. Замки открылись по одному, щёлк, щёлк, щёлк, и звякнула цепочка. Он стоял в проёме в пиджаке поверх майки и за косяк держался крепко.

– Тебе? Играть? – Кузя оглядел меня, будто я принёс сдавать телевизор без кинескопа. – Ну, раз на тебе… Заходи. И этот пусть заходит.

Кузя рассадил нас на кухне по табуреткам и начал с главного:

– Урок, он тоже денег стоит. Это тебе не… – Тут он осёкся и загнул палец. – Научить – значит показать. – Загнул второй. – Показать – значит сыграть. А за игру взять… – Третий палец он загибать не стал и повернулся к гармони, которая стояла у окна на отдельной табуретке. – Плакали бы мои четыреста тысяч, – выговорил Кузя с отвращением. – Даром научу. Тьфу на вас обоих.

Я не подсказывал. Вчера за столом решать за Кузю пришлось мне, а тут он додумался сам, на своих пальцах.

Когда я вынул из рюкзака гармошку, Кузя растянул её, послушал сип и ткнул западающую кнопку.

– Ящик из‑под гвоздей, – вынес приговор Кузя. – Голос, правда, есть. И не врёт.

Поддев кнопку ногтем, он сунул под неё кончик шила из ящика стола и что‑то прижал большим пальцем. Минуты не прошло, а сип пропал и кнопка встала на место. Было видно, что свою гармонь он полвека латает сам и никому не доверяет.

– Что учить будем? – спросил я.

– Что скажу, то и будешь, – отрезал Кузя. – Меня всю жизнь просили «сыграй», а чего играть, выбирал я сам, и никто ни разу не пикнул. Ну, именинницам уступал. Одну выучишь, зато целую. «Ой, мороз».

– Её и хотел, – кивнул я. – Я вчера всю песню на ваши басы смотрел.

Кузя хмыкнул, то ли одобрил, то ли не поверил, и взял свою гармонь.

– Три кнопки слева, – Кузя ткнул в них пальцем, – и на них вся песня. Правой – напев. А мехи дышат, их ведут, а не таскают.

Он сыграл куплет медленно, и Жека на табуретке распрямился, будто из спины у него вынули гвоздь. Закинул ногу на ногу и даже нагнулся поднять с пола крышку от сахарницы. Кузя тоже не горбился и колени не тёр.

Но стоило Кузе свести мехи, а мне повторить на своей, как Жека схватился за поясницу, Кузя за колено, оба разом. Три ноты у меня прошли, а в четвёртую, сколько я ни целился, не попал.

– Кузьма Прохорович, – Жека сделал невинное лицо, – вы ему ещё разок покажите. Медленно. А то он не понял.

Кузя засопел, но «ещё» есть «ещё», и он сыграл ещё раз.

Так и пошло. Играл Кузя – и у всех на кухне становилось легко. Повторял я – и у всех снова ныло. А Жека, выждав, просил «ещё разок, для наглядности», и Кузя ворчал на обоих и играл.

– Методист выискался, – бурчал Кузя на Жеку и тут же поворачивался ко мне: – Мехи веди, а не дёргай. Ты не насос качаешь.

Слух у меня оказался верный, фальшивую ноту я слышал сразу, как на приёмке слышу фальшь в честном с виду голосе. А вот пальцы от слуха отставали на полкнопки, и ставить их Кузе приходилось руками. Брал он мой палец своим, сухим и жёстким, и вжимал в нужную кнопку, пока я не запоминал её кончиками.

Когда за окном посинело и Кузя в который раз показывал «для наглядности», у меня зажужжал телефон. Звонила мама.

– Я кофту глажу, синюю, к ночи, – сказала мама вместо «алло». – А у тебя там что, праздник?

– Урок, мам. Учусь на гармошке, – ответил я.

– На гармошке? – переспросила мама, и по стуку я понял, что утюг она поставила на подставку. – Ну учись. А я, ты не думай, на галерее в тот раз молчала и сейчас помолчу. Всё, у меня утюг остывает.

Когда стемнело совсем, Кузя поставил чайник и как хозяин сам разлил чай по кружкам. Тянуть дальше было некуда, и я сказал ему остальное.

– Кузьма Прохорович, – начал я, – на продаже будет человек, которому нужно, чтобы вы закричали. Чем он вас заденет, не знаю. Может, назовёт при всех Кузей Пятьсот, да с ухмылочкой.

– Это кто ж меня так⁈ – Кузя грохнул кружкой по столу, и Жека пролил чай себе на колени. – Да я этому…

– Вот этим голосом, – остановил я его, не повышая своего. – Крикнете так в зале – и продавать вашу гармонь будет некому.

Кузя уставился в кружку. Думал, видно, о своих четырёхстах тысячах.

– Пошёл лот – ни слова, – продолжил я. – Я буду у помоста, рядом с вами сесть не смогу. Попрошу посидеть с вами одну женщину, Сорокину. Она в ту ночь сама покупает, ей шуметь тоже нельзя. Если что, подержит вас за локоть.

– За локоть, – скривился Кузя. – Меня последний раз за локоть держали в поликлинике, когда кровь из вены брали. – Он пожевал губами, пересчитывая про себя. – Ладно. Пусть держит. Только чтоб не щипалась.

К восьми вечера я сыграл «Ой, мороз» от начала до конца. Медленно, будто читал песню по слогам. Басы спотыкались, мехи дёргало на всех разворотах, и в середине я дважды взял не ту кнопку. Сам услышал, поморщился, но не остановился и доиграл. Любой, кто хоть раз пел её за столом, песню узнал бы.

Жека дотерпел до последнего такта, держась за поясницу, и своё «ещё» на этот раз оставил при себе.

А я сидел с гармошкой на коленях, и пальцы гудели. Вчера я гармонь умел только оценить, а сегодня у меня была своя песня, кривая и медленная, но своя.

Кузя долго вертел шило и наконец сказал:

– А ведь выучил, чертяка! Целую песню освоил, и за один день! Сыграешь на торгах, Макс. И пусть только попробуют тебя подловить!

Глава 4

Сорокина села в первом ряду рядом с Кузей и поставила на колени ящик, который ей к воскресенью сколотил сосед‑столяр. Ящик был пустой, а крышку она всё равно придерживала ладонью. «Феликс» пока лежал у меня в рюкзаке. К ней он должен был попасть только с последним нашим лотом.

Своих я провёл коридором за витриной в полночь, и до первого удара оставалось минут двадцать. Кузя глаз не сводил с гармони, стоявшей на столе Дома быта, а пустые ладони так и держал на больных коленях.

Пока время ещё было, я присел возле Сорокиной.

– Когда пойдёт гармонь, держите его за локоть, – попросил я вполголоса, чтобы и Кузя слышал. – На торгах Кузьма Прохорович молчит, как и вы. Заговорит – и ваш «Феликс» продавать будет некому.

– Подержу, – сразу согласилась Сорокина и переставила ящик на одно колено, освобождая правую руку. – Я вон сколько лет у весов на оптовке простояла, а что у меня под самым носом творится, не видела, пока вы не показали. Теперь сама за своим гляжу. А раз ему молчать надо, чтоб мне «Феликса» продали, – удержу, не сомневайтесь.

Кузя оторвался от гармони, покосился на её руку, красную от сыроварни, и молча подвинул к ней локоть.

Я поднялся и глянул на другой конец ряда. С самого края там сидел Ветров в тёмном пальто, а рядом Пестов, этот устроился широко, по‑хозяйски, будто у себя в гараже. Ветрова я ещё у входа попросил сесть с Пестовым. Меня‑то на помосте не дозовёшься, а хозяину сундука наверняка захочется что‑нибудь спросить у покупателя.

– Конечно, Беляев, – согласился тогда Ветров. – Нам с Тимофеем Олеговичем есть о чём поговорить.

Теперь Пестов шептал ему что‑то на ухо, до первого удара гостю так можно, и Ветров отвечал длинно и вежливо. Послушать бы, о чём, да с моего места было не разобрать ни слова.