Утром девятого я домой не пошёл. С десяти в ЖЭКе на маминой улице шла бесплатная экспертиза Гладких, и на неё я собирался с пятого числа. Маме я написал одно: пусть соседки ничего не отдают, пока не покажут мне. А до десяти хотел увидеть, кто придёт к нам, в комиссионку, в первое утро скупки. Дождался Ларисы и сел рядом с ней.
Обычно, говорила Лариса, к открытию у двери уже кто-нибудь ждёт — сдать вещи. Сегодня за первый час зашла одна бабушка с торшером. Спросила, сколько получит и когда, выслушала про комиссию и вздохнула:
— А у остановки обещают сразу заплатить, — сказала бабушка.
— Там скупка, — объяснила Лариса. — Вы сначала узнайте, сколько предложат. Торшер у вас хороший, целый. Через нас можете больше получить.
— Мне бы сегодня, деточка, — ответила бабушка.
Лариса помолчала, а я придержал бабушке дверь, чтобы абажур не зацепился за косяк.
Потом Лариса подошла к витрине. На белой вывеске у остановки отсюда было не разобрать букв, но людей под ней было видно хорошо.
Лариса отвернулась от улицы и посмотрела на самовар. Протянула руку, стёрла рукавом пальто пыль с его пузатого бока. Под пылью блеснула латунь.
За пять лет я ни разу не видел, чтобы она к нему прикасалась.
Я принёс из подсобки мягкую тряпку, смочил её и отжал.
— Давай помогу, — сказал я. — Только без порошка. Поцарапаем — потом не исправишь.
Лариса отступила, освобождая мне место. Я осторожно протёр бок, придерживая самовар за основание, затем взял сухую тряпку.
— До зеркала драить не будем, — пояснил я. — Старой вещи возраст к лицу. А вот пыль — ни к чему.
Лариса сняла крышку и подставила ладонь.
— Дай вторую, — попросила она.
Мы принялись за работу вдвоём. Я вычищал пыль вокруг крана, она протирала крышку. На вывеску через дорогу Лариса больше не смотрела.
У «Ладьи» были деньги, юристы и очередь у дверей. Но вчера Лариса собиралась продать им магазин, а теперь мы вместе приводили его в порядок.
В «Ладье» знали, сколько Лариса должна. А я — сколько на самом деле стоят вещи, мимо которых они проходят.
Глава 10
К одиннадцати у ЖЭКа на маминой улице стояла очередь — человек пятнадцать, почти все с пакетами. Я встал в хвост и посмотрел сквозь стену.
Бледных плашек я насчитал девять. Две — в пакетах у тех, кто стоял впереди, семь — внутри, у самого пола, в двух мешках из-под сахара. Так я и рассчитывал, что «Ладья» сама соберёт спящие вещи маминой улицы в одну комнату. Собирала.
Гладких устроился под плакатом «Берегите тепло», с лупой и маленькими весами, и каждую бабушку звал по имени-отчеству, по записи. Кирилл у мешков отсчитывал пятисотки.
Я следил, куда смотрит Гладких. По глазам я и сдатчиков ловлю.
Бывает, сдатчик ещё рта не открыл, а уже покосился на трещину, которую надеялся скрыть. Гладких смотрел на вещь, на клеймо, на хозяйку — но ни разу чуть выше, туда, где висела плашка. Старушка в платке поставила перед ним шкатулку. Над крышкой бледнела спящая надпись, а он перевернул шкатулку и принялся изучать донышко.
Спящих вещей Гладких не видел. Ни одной. На мешки я смотрел только мельком, а радость прятал в воротник. Два мешка спящих вещей стояли в шаге от Гладких.
Следующей подошла Зоя Михайловна с третьего этажа маминого подъезда, в шапке-«таблетке». Она развернула салфетку и выложила шесть чайных ложек.
— От тётки. — Зоя Михайловна пригладила салфетку. — Серебро.
Гладких положил ложки на весы и глянул в лупу.
— Серебро, восемьдесят четвёртая проба. — Он снял ложки с весов. — Беру по весу: девять тысяч, деньги сразу.
Ложки я разглядел, пока он взвешивал: кокошник, «84», а рядом именник мастера, буквы в прямоугольнике, такие ставили до революции. Все шесть одной руки.
— Зоя Михайловна, это набор. — Я протиснулся к ней мимо очереди. — Дореволюционный, с клеймом мастера. Как ложки он стоит втрое против веса. Сдайте нам на комиссию, я продам.
Гладких узнал меня и не удивился.
— Максим прав, — согласился он громко, для очереди. — Как ложки — дороже. Когда найдётся покупатель, может, через месяц. А «Ладья» платит сегодня!
Врать ему не пришлось. Пятого ноября у маминого подъезда мне казалось, что ему хватит назвать цену «Ладьи» и промолчать про настоящую. Он и не промолчал. Согласился со мной при всех, и очередь закивала ему, а не мне. Часы у него в кармане работали и на правду.
— Я тебе верю, Максим, — вздохнула Зоя Михайловна. — Только деньги мне сегодня нужны. К обеду сантехник придёт смеситель менять. Не скажу же я ему: поставь сейчас, а за деньгами через месяц приходи.
— Тогда продавайте, — сказал я. — Только девять — мало даже за срочность.
Гладких потянулся к футляру, но Зоя Михайловна придержала крышку.
— Вы сами при всех сказали, что я прав, Станислав Игоревич, — напомнил я. — Набор полный, клейма целые. Пятнадцать.
— Здесь скупка, Максим, — ответил Гладких. — Нам ещё продавать.
— Поэтому пятнадцать, — сказал я. — Вам останется.
Гладких посмотрел на очередь. Теперь ждали, что скажет он.
— Двенадцать, — произнёс он, отсчитывая деньги. — Больше не дам.
Зоя Михайловна вопросительно посмотрела на меня. Я кивнул, и она убрала руку с крышки.
— Вот теперь забирайте, — сказала она.
Ложки уехали в мешок. Зоя Михайловна пересчитала деньги, последние три тысячи сложила отдельно.
— А вот и на сантехника, — сказала она. — Спасибо, Максим.
Из ЖЭКа я вышел без злости. Ложки остались у Гладких, зато три тысячи, которые он собирался на них заработать, — у Зои Михайловны. И очередь это видела.
Мешки, наверное, повезут на Ильича, в скупку. Туда я ещё загляну. Гладких уже заплатил за то, что я заметил на его столе. Посмотрим, что он прячет за прилавком.
После обеда девятого ноября Лариса завела обычную тетрадку в клетку за двадцать четыре рубля. На первой странице она расчертила две графы и подписала: «Пришли» и «Ушли». К трём часам в первой графе стояли три палочки, и во второй тоже три. Первую палочку она задним числом поставила за утреннюю бабушку с торшером. Потом зашёл мужик с дрелью «Интерскол», за ним женщина с шубой из мутона, лысой на локтях. Шубы мне, честно говоря, было не жалко.
— Обычно до вечера человек семь приходит, — сказала Лариса тетрадке. — А сегодня трое, и все трое ушли в скупку.
— До вечера ещё далеко, — возразил я.
— Беляев, я тридцать лет в торговле. — Лариса перечеркнула пустую строку. — Вечер, считай, кончился. Больше никто не придёт.
Четвёртой палочки она ждать не стала. Отложила ручку и кивнула на дверь.
— А этот на моём крыльце сдатчиков ловит.
На крыльце стоял Жека в трико с тремя полосками, в распахнутой куртке, и челюсть у него работала без выходных. У его ног стояла клетчатая сумка. В таких челноки в девяностые возили из Китая одежду на всю страну. Пока я выходил, Жека успел перехватить у ступенек деда с коробкой.
— Отец, тут тебе деньги отдадут через месяц, а может, и через год, — говорил он ласково, как внук. — Я тебе прямо сейчас три сотни дам, прямо в руку.
— В скупке, говорят, за такое пятьсот рублей дают. — Дед оглянулся вдоль Ильича.
— Там ещё идти. — Жека кивнул в сторону скупки. — А у тебя, небось, давление.
Дед потрогал висок, приподнял крышку. В коробке лежал старый советский утюг со шнуром, намотанным на корпус.
— Рабочий ещё, — сказал дед. — Жена им всю жизнь гладила.
Жека сунул ему триста, захлопнул коробку и убрал в сумку.
Дед спрятал деньги во внутренний карман и заковылял обратно, а Жека повернулся ко мне и ухмыльнулся: у него всё было схвачено.
— Крыльцо муниципальное, приёмщик. Я узнавал.
— Даже в вашей скупке ему дали бы пятьсот. — Я кивнул вслед деду. — А ты сунул триста. Двести с давления берёшь.
— Бизнес, — сказал Жека.
Сквозь клетчатый бок сумки я видел плашки. Три висели бледные, спящие, — над утюгом, подстаканником и чем-то ещё, а одна яркая. Я прочитал её: зажигалка, «прикуривает на любом ветру».