Жека стоял белый, прижимая к груди пустую коробку.
— Вот же гад, Кабанов… — выдохнул он. — Даже не предупредил! — Жека развернулся к Кириллу. — Кирилл Андреич, а мне домой как? Через чужую дверь без записи не выпустят.
Кирилл убрал телефон в карман, отпил чаю и только тогда назвал условие:
— Запишу гостем. Отработаешь до конца месяца.
Жека посмотрел на сахарницу, потом на Кирилла.
— Табличку-то вы и купили, — сообразил Жека. — Я при вас весь показ коробку держал, а вы молчали. Дверь мою купили, а выход мне в долг продаёте?
Кирилл постучал ложечкой о край чашки, хотя сахар давно разошёлся. Жека поставил коробку на сукно рядом с сахарницей.
— Нет уж, — отказался он. — Семнадцать дней за одну ночь — это не выход, а кредит. Долгов у меня и так хватает.
Жека повернулся ко мне и спросил напрямую:
— А ты за выход чего хочешь, приёмщик?
Возьми я с него хоть рубль, вышло бы то же, что у Кирилла, только дешевле.
— Ничего, — ответил я. — Ты мне за три тысячи чемодан на сто десять очков отдал. Считай, выход ты тогда же и оплатил.
Жека открыл рот, но так ничего и не придумал.
— Надежда Аркадьевна, запишите его моим гостем на эту ночь, — попросил я.
Хранительница снова раскрыла Книгу и обмакнула перо.
— Шестаков Евгений, гость Беляева, на эту ночь, — проговорила она, выводя строку. — Выйдете через витрину Беляева.
Фамилию Жеки я услышал впервые. Теперь я смогу дозвониться ему по имени и фамилии.
— Пошли, беспризорный, — позвал я.
Когда мы отошли от стола, Кирилл долил себе чаю и на нас больше не смотрел.
По коридору Жека шёл за мной след в след, как по чужому подъезду. Мы шагнули в стекло. В тёмном магазине пахло Ларисиным кофе и нафталином от шуб. Жека задел плечом вешалку с дублёнками и выругался шёпотом, как в музее. Я открыл ему дверь на улицу.
На крыльце он остановился у нашей картонки «Деньги сразу».
— Я тут бабке за её телефон тридцать тысяч давал, — признался Жека. — А она всё равно к вам понесла.
— Раиса Николаевна рассказывала, — отозвался я. — Ты, говорит, деньги прямо из штанов доставал. Из спортивных, с полосками.
Жека поднял воротник и, уже спустившись с крыльца, обернулся.
— Бывай, приёмщик, — буркнул он. — И это… спасибо. Ключи у Надежды Аркадьевны я теперь сам слушать буду.
И пошёл вниз по Ильича. В среду с этого крыльца он докладывал Кириллу про нас с Ветровым до самого светофора. Сегодня он дошёл до светофора и телефон из кармана так и не достал.
А утром меня ждал Денис с заказами за городом, а следующей ночью в наше стекло со мной впервые шагнёт мама.
Глава 14
В субботу, четырнадцатого ноября, в одиннадцатом часу утра у калитки частного дома в Берёзовском стоял белый фургон с ржавыми порогами. По борту синей краской было выведено: «Куплю дорого. Деньги сразу». «Деньги сразу» я за этот месяц уже читал на вывеске скупки «Ладьи» и на собственной картонке в Ларисиной двери. Скоро этими словами начнут здороваться.
Денис приехал менять кран у Риммы Фёдоровны, тёщи Виталика, а я — искать у хозяев старые вещи на комиссию. Мужик лет тридцати пяти, в кожаной кепке и перчатках с обрезанными пальцами, выносил из сарая ящики и ставил их в фургон. Из нагрудного кармана у него торчал калькулятор. Перекупщик. Погрузкой командовала хозяйка лет семидесяти: пуховый платок поверх халата, калоши на босу ногу, на запястье бельевая резинка с ключами.
— Эдик, свёрла не переворачивай, они в масле! — крикнула она через двор. — И каску на крыльцо положи. Каска не продаётся.
— Мать, это ж лом один, хоть в масле, хоть без, — отозвался перекупщик. Каску с фонарём он всё же пристроил на ступеньку, а потом похлопал чугунную лошадку на полу кузова. — Вот это товар. Утром в Монетном за пятьсот рублей взял, в городе за две тысячи сдам.
Пока Денис возился с краном, хозяйка ни на шаг не отходила от фургона, и я не терял времени: смотрел мимо хозяйки и Эдика, в распахнутую дверь сарая. Там на полке рядком лежали газетные свёртки, перевязанные шпагатом, штук двадцать. Каска на крыльце уже сказала мне, кем был хозяин, а шахтёр почти всегда заворачивает в газету камни. Я прикидывал, какой свёрток развернуть первым.
Денис вышел из дома и вытирал руки ветошью, от которой они делались только чернее. Рыжая борода у него с одного боку была в копоти.
— Римма Фёдоровна, кран я поставил, — доложил Денис. — А котёл ваш я бы на ночь не зажигал. Теплообменник в копоти, пламя жёлтое, рваное. До морозов не дотянет, а угореть с ним можно запросто.
— Знаю, что угореть, — вздохнула Римма Фёдоровна. — Новый котёл с установкой сорок тысяч стоит, а у меня отложено пятнадцать тысяч. У дочки самой кредит, просить у неё не стану. Вот и продаю сарай мужа. Гена мой, покойник, всю жизнь проработал на руднике, пусть хоть сарай его теперь на котёл поработает.
— А это Максим, он сегодня со мной, — представил меня Денис. — Если надо тяжёлое двигать, поможет.
— Тяжёлое у меня Эдик и так двигает: весь сарай за пять тысяч берёт, как догрузит — рассчитается, — ответила Римма Фёдоровна, оглядев меня от шапки до ботинок.
— Пустите меня на десять минут к Гениным свёрткам, — попросил я. — Я смотрю старые вещи для магазина на Ильича. Если там то, что я думаю, пять тысяч за этот сарай маловато.
Эдик поставил ящик в снег и встал в дверях сарая.
— Уважаемый, ты чего в чужую сделку лезешь? — возмутился он. — Груз мой, с хозяйкой сговорено.
— Сговорено, да не заплачено, — возразил я. — Пять тысяч у тебя пока в кармане. Значит, и сарай пока Риммы Фёдоровны.
— Не отдал ещё, правда, — подтвердила Римма Фёдоровна. — Пусти его, Эдик. С тебя не убудет.
Эдик сплюнул в снег и отошёл к фургону, но дверь из виду не выпускал.
Внутри пахло машинным маслом и сырой бумагой. «Издали» показало мне сквозь крышку ящика с инструментом яркую плашку с чёткими строками, как в зале под лампой. Вещь не спала. Значит, ею пользовались.
Предмет: безмен.
Свойства предмета
Что делает: на крючке показывает не вес, а честную цену того, что взвешивают.
Зарок: пока безмен твой — что покупаешь, взвешивай и плати по стрелке, ни рублём меньше.
Вторая цена: 15 очков.
Именной курс: 40 очков.
Честная цена на крючке! Мне бы такой на приёмку, для тех, кто приносит дедушкин сервиз и просит за него как за «Ниву». Я взялся за свёртки.
В первых двух оказался кварц, белый, с ржавыми прожилками. Третий был тяжелее. Я развязал шпагат, развернул пожелтевший «Уральский рабочий», и в сарае будто стало светлее. На серой породе величиной с кулак стояла щётка тонких красно-оранжевых кристаллов, прозрачных на просвет, цвета леденцового петушка с рынка. Под камнем лежала бумажка в клетку, и на ней круглым мужским почерком было написано: «Крокоит. Берёзовский».
Я вынес камень на свет и прошёл лупой по каждой иголке. Концы целые, ни одного скола. Крокоит ломается от неосторожного вздоха, и на рынке у половины образцов макушки обломаны, а у другой половины подклеены. Здесь у основания не было ни клея, ни лака. Гена камень не трогал, только завернул.
— Римма Фёдоровна! — позвал я, и голос у меня вышел, как у пацана, который нашёл на чердаке дедову шашку. — Посмотрите, что у Гены в газете!
— Камушки его, — сказала хозяйка, подшлёпав ко мне в калошах. — Он их всю жизнь таскал.
— Это крокоит, — объяснил я. — Его во всём мире впервые нашли здесь, в Берёзовском, ещё при Екатерине. А у вашего все иголки целы, до одной. Тридцать тысяч рублей — столько вам за него сегодня обязан дать любой честный скупщик.
Эдик у фургона кашлянул.
— Через наш магазин получите больше, — предложил я. — Даже за вычетом нашей комиссии выйдет больше тридцати тысяч. Если хотите, сегодня же выставлю его у себя в комиссионке на Ильича и свяжусь с коллекционерами. Аванс — в день сдачи, остальное — после продажи.