– Ну, оценщик! – Сеня хлопнул ладонью по верстаку так, что на стене качнулись маятники. – Ну ты!

– Вас бы ко мне закупщиком, – сказал Арсений, убирая ручку. – Вы бы мне с поставщиков всю маржу отбили.

– Не пойду, – ответил я. – Вы мне всю смену в мессенджер писать будете.

Засмеялся Арсений, а следом на всякий случай и Сеня, хоть ни слова не расслышал.

– А вывеску надо новую, – сказал Сеня, отсмеявшись. – Моя ржавая вся, «ключей» уже не прочесть. И не с моей фамилией. Пахомова кто знает? Никто. А Сизовых каждый часовщик в городе знает. Свою фамилию пиши, Нина.

С ответом Нина не спешила.

– Эту фамилию по телевизору Гладких говорил, – сказала она. – С ним её теперь и свяжут.

Нина сунула рулетку в карман халата и решила:

– Пишите «Сизовы». Нас двое. Прадед и я. Фамилия наша. Пусть с нами её и связывают.

– Мой вывесочник к пятнице световую сделает, – пообещал Арсений. – По знакомству, недорого возьмёт. Фамилия известная, над спуском и бару потом не помешает.

Арсений ушёл к себе наверх, а Сеня от волнения не знал, куда девать руки. Вытащил из кармана носовой платок и давай протирать стекло своей лупы, долго, по кругу. Платок был белый и чистый, а плашка над ним висела яркая, такую и без лупы прочтёшь.

Предмет: платок носовой.

Свойства предмета

Что делает: не пачкается.

Зарок: не стирать.

Вторая цена: 2 очка.

Старик с утра до ночи возится со смазкой, а платок у него как из магазина. При мне Сеня его ещё ни разу не доставал, а в карманы к своим я не заглядываю.

Нина после рулетки и верстака перемазалась по самые запястья, и Сенин платок был для неё сущим искушением. Она протянула руку:

– Дайте‑ка на минутку.

– Не трожь! – Сеня отдёрнул платок и сунул его за пазуху. – Не стирать!

– Я только вытереть, – сказала Нина.

– Знаю я вас, – проворчал Сеня. – Вытереть, а там и постирать.

Халат у Нины на то и рабочий, о него она руки и вытерла, а спорить со стариком не стала.

Сеня отошёл к порогу и положил ладонь на крышу ключницы‑домика. Подержал, как осенью держат руку на батарее, не дали ли отопление.

– Ну вот и соседка, – буркнул он, не убирая руки.

Окошко под потолком уже синело, когда мы с Ниной поднялись на улицу, а Сеня остался внизу. Над спуском в подвал как раз зажёгся фонарь, и под ним совсем уж сиротски смотрелась старая жестянка «Ремонт часов. Изготовление…», где «ключей» уже съела ржавчина. На двери висела бумажка «Звонок не работает. Стучите громко, мастер глуховат». Красоваться им обеим оставалось до пятницы.

* * *

В пятницу я проспал до трёх. Чебурек у метро, сами знаете, без ожога не съешь, вот и я обжёгся соком на первом же укусе, а к четырём уже был на Калинина. Шёл снег, мелкий и сухой, и ступеньки спуска замело.

Вывесочник не подвёл и со стремянки уже прикручивал световой короб поверх старой жестянки. Сеня внизу клеил скотчем на дверь бумажку «Ключи – тут. Стучите громко», написанную от руки. Нина ждала на тротуаре, руки в карманах пуховика.

Вывесочник щёлкнул чем‑то в коробе около половины пятого, когда стемнело совсем, и над спуском загорелось:

«Сизовы. Ремонт часов».

Свет лёг на снег у ступенек. Ради такого дела и Сеня поднялся к нам из подвала и встал рядом. Вывеска вывеской, а мастерская оставалась за ним – с дверью, ключницей и бумажкой про ключи. Фотографировать Нина не стала. Она стояла и смотрела на свою фамилию над спуском, куда ей с января ходить на работу, и впервые на моей памяти ничего не мерила и не перепроверяла.

Сеня отошёл на два шага, задрал голову и объявил на всю улицу:

– Видно!

Глава 16

Вторую квартиру по нашему с Аглаей уговору я смотрел в субботу утром. Ехал туда со смены, даже домой не завернув, а управился минут за десять. Родня прошлась по ней раньше нас и вынесла всё, что хоть как‑то продаётся. Остались ковёр на стене, диван и сервант без единой чашки. Плашек не нашлось ни одной, ни яркой, ни бледной. Для порядка я заглянул под диван, но и там была только пыль да пуговица. Пока я разгибался, Аглая в прихожей уже вывела в блокноте «пусто». Моего слова она ждать не стала, ей хватило моего лица, когда я ещё с порога обвёл комнату. Выучила меня, надо же.

Дома я лёг около одиннадцати, а проснулся, когда за окном давно горели фонари. На ужин бросил в кипяток пачку магазинных пельменей. Фарш для них крутила фабрика. Как у мамы выходит только то, что я прокручу сам, в своей мясорубке, а та осталась у неё на кухне. В кастрюле пельмени слиплись в один серый ком. Так я его и съел, ложкой, отламывая с краю.

В двадцать минут двенадцатого я уже стоял у Ларисиной витрины на Ильича и наливал себе чай из чайника, который Лариса оставила нам на прилавке. Сама она считала в подсобке кассу. Ночными гостями её давно было не удивить.

Первым позвонил Сеня.

– Сажину веду! – заорал он так, что смартфон задребезжал у меня в ладони. – Капитолину Фроловну! Со мной!

Тут же он прокричал то же самое своей двери на Калинина, и трубка донесла мне всё до последнего слова. Следом, судя по сопению, трубку у него отобрали.

– Сынок, а Танька со мной, – загремела Капитолина Фроловна. – Бочкарёва, с нашего третьего, пельмени на заказ лепит. Я за неё.

За гостя ручается тот, кто его привёл, только Капитолина Фроловна и сама шла гостьей. Зато её лот вёл я, так что поручиться за её гостью мог я.

– Бочкарёва Татьяна, – сказал я стеклу. – Со мной.

– Это ж куда ночью‑то? – спросила в трубке Таня. – Капитолина Фроловна говорит, надо.

– Надо, – подтвердила Капитолина Фроловна. – И деньги бери. Сама увидишь.

Я дал отбой, и тут к витрине подошла Вихарева. Спина прямая, седой узел на затылке, на цепочке поверх пальто – мужнины очки. Пальто хорошее, только куплено лет двадцать назад. Здороваясь, она всякий раз снимала перчатку, и меня это, признаться, подкупало. Её муж всю жизнь определял, чья рука отлила каслинскую фигурку или вырезала вещицу из уральского камня. По‑учёному таких называют атрибуторами. В январе он умер. В «Деньгах сразу», скупке «Ладьи» ниже по Ильича, за мужнину лупу ей дали цену латуни. Она, и правильно сделала, забрала лупу с прилавка и с четверга ходила к нам. Лот приняли по её поручению, и вести его я взялся сам.

– Вихарева Елизавета, – назвал я стеклу. – Со мной.

Ксения привезла пожарного из ближней части, широкого, с обветренным лицом. Сама она в зал ходит моей гостьей, так что стеклу я назвал обоих.

– Он и с нами на поиски выезжает, – шепнула мне Ксения. – У него трое, и ёлка каждый год до потолка. Крестовину ему.

Крестовина из подвала Дома быта, чугунная подставка под ёлку, шла сегодня лотом отряда, и кому её отдать, решала Ксения. Последним из наших подкатил Жека и назвал своего гостя, водителя хлебного фургона. Пахло от водителя свежим батоном, и я, сытый своим пельменным комом, всё равно сглотнул.

Звонок над дверью звякнул без десяти двенадцать. Первым с улицы вошёл Гладких и вытер ноги, как велит Ларисина картонка с правилами. На картонку он при этом не взглянул, зато обвёл глазами всех у витрины, по одному, и на Вихаревой задержался. Следом вошёл Кирилл, без шапки, с планшетом под мышкой. Последним, пригнув голову под притолокой, ввалился Тюрин, крупный, сутулый, в той же куртке с логотипом транспортной фирмы. Его появления я ждал здесь меньше всего, а он меня ещё и старательно не замечал.

Гладких ни с кем заговаривать не стал и ушёл в глубину магазина, к Ларисиной полке с фарфором, куда разговор от витрины не долетает. Там он взял сахарницу и перевернул её клеймом к лампе.

Кирилл встал перед стеклом и назвал ему своего:

– Игнат Тюрин. С нами. На торгах впервые.