– Сорокиной. Двести тысяч, – объявил я и ударил.

Сорокина оставила ящик на стуле и пошла к Книге у края помоста. Двести тысяч она отсчитала перед Хранительницей молча, бумажку за бумажкой. «Феликса» с кафедры я принёс ей сам и отдал в руки.

Передача состоялась. Провёл: Беляев. +490 очков.

Вторая цена на плашке «Феликса» была 340 очков. И такого шороха, как теперь, за ночь ещё не было. Скрипели стулья, за всеми столами шептали в ладонь. Что мои сделки дают больше плашки, зал видел весь месяц, только то была мелочь вроде ходиков. А тут три Больших лота подряд, за какие‑то полчаса, и все больше чем на сотню выше второй цены. Такое сосчитает любой, кто умеет считать до трёх. Надежда Аркадьевна подняла глаза от Книги, и зал притих. Первый ряд и галерея молчали, как им и велено.

Мухин с гармонью на коленях досчитал что‑то на пальцах, проводил глазами Сорокину с «Феликсом» в руках и на этот раз смеяться первым не стал. Гладких по‑прежнему улыбался залу, и только пока он читал строку, улыбка на миг сошла с его лица. Кирилл у него за плечом прижимал папку к груди обеими руками.

А у меня теперь оставалась сила «Феликса». Силе гармони ждать придётся недолго. А сундук я так ни разу и не попробовал, вот от него мне и достались одни очки. Сорокина тем временем отнесла машинку в первый ряд, уложила в ящик и закрыла крышку.

Табло на стене справа сменилось сразу:

Ладья (Гладких) – 4 674

Дом быта (Беляев) – 3 765

Ветров – 2 652

До сундука «Ладья» обгоняла нас больше чем на две тысячи триста очков. Теперь разница не дотягивала и до тысячи, а Ветрова мы обошли. Чья строка к последнему удару выше, тому и Молоток на год. Ведущему на помосте ухмыляться не к лицу, и я держался. Но внутри у меня всё пело.

Надежда Аркадьевна протянула руку, и я отдал ей рабочий молоток.

– «Ладья». Ведёт Гладких, – объявила она.

Двое парней из «Ладьи» принесли от своего стола картонную коробку и по кивку Гладких поставили её на кафедру, не открывая. Моя «Амфибия» показывала половину третьего. Я спустился с помоста.

Гладких поднялся на помост, вынул наконец из‑под левого лацкана часы Сизова и положил их на кафедру рядом с коробкой. Над часами повисла их плашка, всему залу на обозрение.

Подпись Ефима Сизова, Нининого прадеда, под их циферблатом когда‑то нашёл я, а Гладких записал находку на себя. В ту ночь, когда мама впервые стояла на галерее, я пообещал, что он сам при всём зале назовёт, кто нашёл подпись. Ну что ж, до сих пор вопросы задавал он, а отвечать приходилось мне. Теперь моя очередь. И отвечать Гладких будет перед всем залом.

Глава 5

Надежда Аркадьевна протянула Гладких рабочий молоток. Он положил его возле карманных часов и открыл коробку с сервизом. Свободная ладонь по привычке потянулась к левому лацкану, а часы‑то вот они, на кафедре, и Гладких убрал руку.

Над часами висела их малая плашка, с ладонь, и в ней я мог прочесть ещё одну строку:

Отстают: 48 минут.

Те же сорок восемь минут я видел ещё у нашего прилавка, в тот вечер, когда Гладких врал Ларисе. Ещё двенадцать, и часы встанут навсегда. Я прикидывал на днях, что на Больших торгах ему придётся говорить при зале за свой Дом. Прижмут вопросом, он начнёт врать, и минуты побегут одна за другой. Но за всю эту ночь строка так и не сдвинулась. Гладких, как всегда, обходился полуправдой.

До конца тридцатой ночи оставалось два лота, и оба принадлежали «Ладье». Табло на стене справа с самого «Феликса» не менялось, и цифры я помнил наизусть:

Ладья (Гладких) – 4 674

Дом быта (Беляев) – 3 765

Ветров – 2 652

Мы шли вторыми, и «Ладье», чтобы к последнему удару остаться первой, хватило бы теперь отрыва и без часов. Но Большой лот записывают в Книгу до конца двадцать пятой ночи, и снять его продавец уже не может. Да и не в одних очках было дело. Я грозился, что Гладких сам меня назовёт, а он взял и вынес на торги те самые часы. Получателем он вписал Лагутина, который тот разговор слышал. Пусть, мол, все видят, чего стоит моё слово.

Гладких вынул из коробки чашку с блюдцем, и я узнал их раньше, чем он открыл рот. По краю блюдца шёл маленький скол, полумесяцем. Этот самый скол я снимал телефоном для Ларисиной бирки, когда сервиз ещё стоял у нас на полке. С двадцать пятой ночи, с той минуты, как Гладких заявил у Книги «Мадонну», я гадал, не наша ли. Может, и совпадение, мало ли их стоит по сервантам! Теперь гадать было не о чем.

Три года сервиз простоял у Ларисы и уехал к «Ладье» оптом, вместе с хрусталём, книгами и лампами. Он оставил на полке чистые круги в пыли, а деньги за партию Лариса пересчитала два раза. Спал‑то он у нас, а у «Ладьи», поди ж ты, проснулся. Хорошо хоть Лариса этого не видит.

– Сервиз чайный «Мадонна», ГДР, на шесть персон, пятнадцать предметов, – читал Гладких и улыбался залу, а чашку с блюдцем, бывшую нашу, держал на весу. – Клеймо целое. Хозяин – Дом «Ладья». Куплен оптом в комиссионном магазине.

И всё это была правда. Гладких лишь не уточнил, в какой комиссионке купил сервиз. Спрашивать я не стал. Откуда этот сервиз, я знал получше Гладких, и «Ладье» его ответ при всём зале ничем бы не повредил. А Ларисиной лавке такая известность вышла бы боком, ведь все узнали бы, у кого на полке эта вещь проспала три года.

Плашка повисла над помостом:

Предмет: сервиз «Мадонна».

Свойства предмета

Что делает: за столом, накрытым этим сервизом, гости не ссорятся.

Зарок: накрывать на всех, ни одной чашки в шкафу. Оставишь – уснёт.

Вторая цена: 300 очков.

Старик в очках на шнурке, сидевший за столом «Медного квадрата», дочитал её и снял очки. Его я помнил ещё по двадцать пятой ночи, он тогда рассказывал у Книги, как у него в серванте стоит такая же «Мадонна». Держа очки в руке, он повернулся к соседям и спросил на весь зал:

– Так мой, выходит, тоже проснётся, если его в комиссионку снести?

Продавца старик не спрашивал, только соседей, и строки над помостом не появилось. А Гладких всё равно ответил, легко и по‑доброму:

– Сносить не обязательно. Накройте им стол, на всех.

– Жена не даст, – с достоинством возразил старик. – Она его тридцать лет только протирает.

Сосед справа горячо закивал, и, судя по такому усердию, у него дома тоже стоит сервиз, который жена только протирает. «Квадрат» заулыбался всем столом. Отвечать залу Гладких умел, этого у него не отнимешь.

Гладких назвал цену и фамилию получательницы и добавил, что сервиз ей нужен «для семейного стола». Поднялась женщина у дальнего стола, и Гладких ударил. Пока она отсчитывала деньги у Книги на краю помоста, он уложил чашку с блюдцем в коробку, закрыл крышку и, не сходя с помоста, протянул коробку ей. Держать фарфор женщина умела, взяла коробку двумя руками, под дно, и так и понесла к своему месту.

Передача состоялась. Провёл: Гладких. +300 очков.

Над рукой получательницы я видел те же триста очков, что и на плашке, ни очком больше, а значит, покупательницу Гладких нашёл, но своего человека сервиз в ней не узнал. Так же этой ночью ушли у «Ладьи» шахматные часы, а ложки с подстаканниками у неё по‑другому и не уходят.

И вот остались на кафедре одни часы.

* * *

Гладких взял часы с кафедры и откинул крышку.

– Карманные часы мастера Ефима Сизова, – прочёл он лист. – Хозяин – Дом «Ладья». Получатель – Лагутин В. С.