Очередь за спиной слушала во все уши, и к пятнице об этом узнает и «Ладья». Пусть узнаёт: кафедру не спрячешь, на ней стоят у всех на виду.
Я позвал свою плашку, и над столом повисло:
Ступень пятая. Выбери: Глаз — «Дальше», Рука, Помост — «Вести чужой лот».
«Дальше» — то же «Издали», только на целый квартал. Штука удобная, но ни подвал, ни Молоток она не приближала. «Рука» опять пустая, как и в прошлый раз. Я задержал взгляд на «Помосте», и под ним проступил мелкий шрифт:
«Вести чужой лот» — с кафедры, на торгах, за того, кто плашек не видит.
Трижды мне его предлагали, и трижды я брал другое.
— Беру «Вести чужой лот», — сказал я вслух, чтобы слышал Гриша.
«Вести чужой лот» — твоя. Следующая ступень — на 4 000 очков.
Четыре тысячи. Пятая открылась на шестистах, а шестая откроется только на четырёх тысячах, будто в хрущёвке кончился пятый этаж и дальше пошла железная лесенка к чердачному люку. У меня на счету было семьсот пятьдесят очков. По таким лесенкам я в детстве лазил, и на чердак, и на крышу.
— В ночь на пятницу я встаю за кафедру с ходиками Дерябина. — Я поддёрнул на плече сумку. — А к тридцатой ночи Дом выведет в зал большие вещи людей, которые плашек не видят. Деньги — хозяевам, вещь — тому, кто её ждёт, а Дому — очки. Этим мы и займёмся, Гриша.
Гриша достал акт целиком, посмотрел на него и убрал обратно, поглубже.
— До пятницы при мне полежит, — решил он. — Погляжу, как ты за этой кафедрой стоишь. Ко мне на набойки пол-Уралмаша ходит, и про бабкины сундуки мне рассказывают охотнее, чем тебе. Встанешь как надо — сведу с людьми.
Он поправил лямку фартука и пошёл к нашей двери, той, что ведёт к шапке.
Надежда Аркадьевна раскрыла Книгу на чистом листе, прочла доверенность от первой печатной буквы до подчёркнутого «мне» и начала писать: «Лот на двадцатую ночь. Часы-ходики с кукушкой. Хозяин — Дерябин В. Ф., не разбужен, по доверенности. Ведёт: Беляев». Минуту назад слова «Ведёт» в этом листе стоять не могло.
— Описание запишу по плашке, — предупредила она.
— Плашку вы видите и так, — возразил я. — А что часы исправны, отвечаю я. Пусть их ход услышат здесь, при вас.
На дубовой панели у её стола торчал латунный крюк. Я повесил на него ходики, навесил гири, расправил цепочки, вернул маятник на место и качнул его. «Тик» и «так» пошли так же ровно, как в подвале, и в приёмной притихли.
— Добавите от себя — отвечаете ступенью, — напомнила Надежда Аркадьевна и обмакнула перо.
Лист был мой, и, признаться, мне это нравилось. А солгать мне в этом листе было не в чем.
— Допишите от меня, — продиктовал я. — «Исправны. Ремонт не требуется».
Перо уже опускалось к листу, когда дверца над циферблатом распахнулась и кукушка крикнула на всю приёмную. Очередь разом обернулась к ходикам, а от ходиков, как по команде, к двери в коридор. Тётка в берете привстала на цыпочки, баянист перехватил инструмент поудобнее. Надежда Аркадьевна подняла перо над Книгой и тоже стала ждать.
Через минуту в дверях появился худой парень в пуховике, а за ним мужик в куртке с цигейковым воротником. Мужик встал на пороге и задрал голову к дубовым балкам.
— Мать честная, — ахнул новичок. — Это куда ж меня?.. А кукует-то кто?
— Часы, — ответил я и шагнул ему навстречу. — Это они вас объявили. Проходите, не стойте в дверях.
Новичок прошёл. Очередь выдохнула, тётка с мясорубкой засмеялась первой, и я повернулся к поднятому перу.
— Исправны, Надежда Аркадьевна. — Я кивнул на ходики. — Пишите.
Перо заскрипело. За спиной перешёптывались, и уже не про мясорубку: теперь очереди было что пересказать «Ладье» и кроме моей ступени. В ночь на пятницу я впервые встану за кафедру. Ходики при всём зале крикнут за минуту до того, как в дверь войдут, а того, кто войдёт, по зароку встречать мне. Кого «Ладья» пошлёт в эту дверь, гадать было незачем. Узнаю за минуту.
Глава 19
В среду, в десятом часу утра, к комиссионке на Ильича задом подкатил белый фургон с ржавыми порогами. По борту синей краской шло «Куплю дорого. Деньги сразу», а ниже был номер телефона, раза в два крупнее обещания. Хлопнула дверца, и в магазин, придержав дверь плечом, вошёл Эдик Сысолятин. Это ему в субботу через нас ушёл безмен Риммы Фёдоровны. Та же кожаная кепка, те же перчатки с обрезанными пальцами, из нагрудного кармана торчит калькулятор. В руках Эдик нёс обыкновенную кухонную табуретку. Она была того голубого цвета, в который при Союзе красили всё подряд, от подъездов до заборов детского сада.
— «Взвешивать не надо, я и так скажу», — процитировал Эдик с порога и поставил табуретку посреди магазина. — Твои слова, уважаемый? В субботу, в Берёзовском, у сарая. Вот, привёз. Говори.
Я сидел у Ларисы за прилавком после ночной смены, и утро у меня было свободное.
— Это который безмен купил? — Лариса подняла голову от калькулятора и посмотрела на Эдика с нежностью, какую у неё вызывают только двадцать тысяч рублей комиссии. — Ну, рассказывайте.
Эдик стянул кепку, промокнул ею лоб и затараторил:
— В понедельник в Монетном бабка к дочке переезжала, остатки распродавала. Я у неё подчистую взял, до прищепок. Табуретку она мне в нагрузку за сто рублей совала. А я её на безмен, у меня теперь всё на безмен. Четыре тысячи! Ну, думаю, раз безмен говорит четыре, в городе и шесть дадут. Отдал бабке четыре, как по стрелке положено. Бабка решила, что я из собеса, и всё спрашивала, где расписаться.
— И что, дали шесть? — поинтересовалась Лариса.
— Два дня катаю, ни одна собака больше трёхсот не даёт! — Эдик хлопнул кепкой по колену. — На Шувакише был, на Таганском был. Смотрят на неё как на табуретку.
— Так это табуретка и есть, — заметила Лариса.
— Это вы так думаете, хозяйка. — Эдик ткнул в табуретку пальцем, как в свидетеля. — Её в кузове не уложишь. Ставлю ножками кверху на коробки, чтоб место не занимала, а она переворачивается и стоит. Жена дома полы мыла, поставила её на стол вверх ногами, как все ставят. Отвернулась — а та брык, и стоит на столе, как люди. Жена теперь на кухню без меня не заходит. Говорит, ночью слышала, как эта встаёт.
Чтобы мы не сомневались, Эдик положил табуретку на бок прямо на линолеум и отступил на шаг. Секунду она лежала, как лежит любая вещь на боку. Вдруг нижние ножки упёрлись в пол, сиденье пошло вверх, и табуретка с сухим деревянным стуком встала на все четыре. Встала она не враскачку, а сразу и ровно, будто её подняла невидимая хозяйская рука и ещё пододвинула к столу, которого здесь не было.
Я рассмеялся вслух. Третью неделю я ходил на Аукцион через витрину с самоваром, вчера видел кукушку, которая объявляет гостей, и всё равно голубая табуретка за сто рублей, поднявшаяся с пола сама, пробрала меня до мурашек. Лариса в эту минуту пересчитывала мелочь в кассе и на табуретку не смотрела. Чудес она не любит, а мелочь любит.
Над сиденьем горела плашка, яркая, без карандашной бледности спящих вещей. Табуретка не спала: ею явно пользовались по делу, и не один год.
Предмет: табуретка.
Свойства предмета
Что делает: сама встаёт на ноги, и с неё не упадёшь.
Зарок: вставать на неё только разувшись.
Вторая цена: 13 очков.
Именной курс: 34 очка.
Что будет, если встать на неё в ботинках, плашка не говорила, но тут и гадать нечего. Нарушишь зарок, и сила уйдёт, а останется табуретка за триста рублей. Я поднял её за сиденье. Над моей рукой проступило бледное «13». Это вторая цена: столько очков вещь даёт в руках случайного человека. Над рукой её собственного человека горел бы весь Именной курс, тридцать четыре очка. Купить её я мог, только руки у меня были не те.