– Фельдшеру, – назвала Аглая, помолчав.
И сказала уже залу:
– Беляев оценил в триста. Продаю за сорок восемь. Это моё.
Я ударил.
Передача состоялась. Провёл: Брусницына. +120 очков.
Фельдшер подошла к табурету, вынула фонендоскоп из сумки, повесила его на шею, как на смене, и только тогда положила конверт на кафедру. Лагутин кивнул. Ощепков закрыл бумажник. Гладких на лавке «Ладьи» прочёл строку и, не меняясь в лице, положил пальцы на лацкан. Аглая перевела глаза со строки над помостом на свою плашку. Но что там прочла, знала она одна.
– Записано на фельдшера скорой, – объявил я. – Деньги лежат на кафедре до закрывающего удара.
Аглая села, только не на лавку «Ладьи», а на край скамьи у двери. Афиша на второе января так и висела на остановке напротив, но заглавного лота у «Ладьи» больше не было.
Ксения поднялась из первого ряда около двух и поставила на табурет показа коробку, перевязанную бечёвкой, с квитанцией Дома быта под бечёвкой.
– Чей лот? – спросил я её для порядка.
– Отряда. Наш последний, – вполголоса ответила Ксения.
– Последний лот новогодней ночи! – объявила с места Валентина Петровна.
Что в коробке, я знал, потому что опись подвала в Доме быта писал сам. А перед глазами висела моя плашка:
Твой счёт: 3 989 очков. Следующая ступень – на 4 000 очков.
Я сам потянул конец бечёвки, вытащил из‑под неё квитанцию, развернул под лампой и прочёл номер на весь зал.
Глава 22
Квитанцию Дома быта я так и держал в левой руке, а правой перенёс коробку отряда с табурета показа на кафедру. Шёл третий час новогодней ночи, лот был в ней последним, и зал ждал, что я достану из этой картонки с размахренными углами. Ксения тем временем вернулась в первый ряд, села между мамой и Ларисой и сложила руки на коленях.
Лист на эту вещь я писал сам, ещё в подвале Дома быта, и прочёл его слово в слово:
Фильмоскоп с коробкой диафильмов.
Что делает: кто смотрит его кадры, видит их, как в первый раз, сколько бы раз ни смотрел.
Откуда: Дом быта, «Ремонт радио‑ и фотоаппаратуры», сдан в ремонт в девяносто первом году. Наследник сдатчика отказался от него в пользу поискового отряда.
Лавки зашевелились на первом же слове, и дочитывал я уже под гул. Фильмоскоп когда‑то стоял на шкафу у половины зала, и теперь эта половина вспоминала его вслух.
– Мы на дверь простыню вешали! – сообщила с места Валентина Петровна, у которой вполголоса не выходило даже про детство.
– А у нас на ковёр показывали, – откликнулся кто‑то с задних лавок. – Так в узорах и смотрели.
Дерябин в отглаженной рубашке закивал, будто ковёр был его. Плашка над помостом горела ярко, и ниже того, что я прочёл, зал дочитал сам:
Зарок: досматривать до последнего кадра. Остановишь ленту на середине – станет простым фильмоскопом.
Вторая цена: 4 очка.
Последнюю строку, как всегда, видел я один. «Именной курс: 12 очков». Продам кому попало – четыре очка, своему человеку – двенадцать. А мне до шестой ступени не хватало одиннадцати.
Я раскрыл коробку и повернул её к лавкам. Сверху, в развёрнутой газете, лежал сам фильмоскоп, бежевый, пластмассовый, с объективом, похожим на обрезок подзорной трубы. Под ним в два ряда стояли круглые жестяные коробочки с плёнками, и на крышках кто‑то подписал названия шариковой ручкой.
– Сказки‑то какие? – спросила Зубарева, подавшись вперёд на палочке.
– «Мойдодыр», «Кот в сапогах», «Крошка Енот», «Снежная королева», – прочёл я по крышкам.
На «Мойдодыре» засмеялись. Мойдодыр, похоже, в своё время грозил каждому, кто сидел сейчас в зале.
– Лампа родная? – подал голос Лузгин.
Отвечать по памяти я не взялся и ещё раз развернул квитанцию к свету. В графе работ мастер оставил три слова и подпись.
– «Замена лампы. Проверено», – зачитал я.
Значит, лампа не родная. Только проверял мастер в девяносто первом, а что фильмоскоп светит и теперь, я знал сам. Ещё в подвале Дома быта, пока я писал лист, мы с Ксенией навели его на белёную стену. «Крошку Енота» досмотрели до последнего кадра, раз зарок такой. Сказку я помнил с садика. И всё равно ждал, кто выглянет из пруда, будто в первый раз.
– И сейчас светит, – добавил я. – Мы в подвале проверяли.
На этих словах женщина лет шестидесяти, в вязаном берете и пальто с каракулевым воротником, щёлкнула замком сумки. Её я не звал. На мои ночи она ходила сама, и не первый раз.
– Четыре тысячи, – открыл Ощепков с нижней цены и вполоборота пояснил соседу: – На субботу.
Соседом у него оказался Сеня, с лупой в глазу.
– Чего? – переспросил Сеня.
– На субботу, говорю! – гаркнул Ощепков так, что услышала галерея.
Мухин хохотнул, по лавкам прошёл смешок. Второго января, в субботу, у «Ладьи» стояли дневные торги, и куда Ощепков понесёт фильмоскоп, теперь знали все. Гладких на своей лавке и бровью не повёл. Лагутин в замшевом жилете на лот даже не взглянул, а фельдшер дремала в углу, так и не сняв с шеи трубку.
– Шесть. – Женщина в берете подняла руку.
– Восемь, – тут же перебил Ощепков.
Она глянула на Ощепкова коротко, как глядят на соседа по очереди, который полез вперёд со своим батоном.
– Десять, – назвала она и больше в его сторону не смотрела.
Деньги она отсчитала из кошелька с защёлкой, пятисотками и сотнями, разглаживая бумажки о колено, и сама поднесла стопку к кафедре. Ощепков что‑то прикинул и повернулся к Сене, теперь уже нарочно громко:
– На субботу не отобью.
Рука у него поднялась до половины и легла обратно.
Кому отдавать, решал отряд, и я глянул на первый ряд. Ксения повернулась к женщине в берете и коротко кивнула в её сторону, а руки так с колен и не сняла. Что загорится над рукой покупательницы, когда она возьмёт фильмоскоп, четыре или двенадцать, я не знал. Я подвинул коробку по сукну к краю кафедры, поближе к ней, и сказал за отряд одно слово:
– Ей.
– Как вас записать? – Я придвинул чистый бланк.
– Вохмянина, – назвалась она. – С Уралмаша.
– Слово покупателю, – напомнил я.
– Внукам, – ответила женщина в берете, ещё не взяв коробку. – Пусть хоть что‑то до конца досмотрят.
Ближние лавки заулыбались и подняли глаза к зароку над помостом. Я ударил, Вохмянина прижала коробку к пальто, и над её рукой загорелось «12».
Передача состоялась. Провёл: Беляев. +12 очков.
А у меня перед глазами висели свои строки:
Фильмоскоп – Вохмяниной. +12 очков тебе. Твой счёт: 4 001 очко.
Ступень: шестая. Способность: ждёт выбора.
Вторую строку я перечитал дважды. Шестая! Начинал я с «Паркера», и арифметика там была та же, четыре или шестнадцать. Шестнадцать очков у меня тогда и было. Теперь больше четырёх тысяч, и помост свой, и Дом свой. А последние двенадцать пришли с фильмоскопа за десять тысяч, чужим внукам на сказки. Заглянуть под «ждёт выбора» хотелось сразу, не сходя с кафедры. Только на лавке «Ладьи» сидел Гладких, и при нём я выбирать не стал. Улыбку всё‑таки не удержал. А радоваться в голос отложил до магазина, до своих.
Лотов в эту ночь больше не было. Без двадцати три я поднял Молоток и последним ударом закрыл новогодние торги. Строка над помостом погасла, и зал разом загудел вполголоса.
Деньги с кафедры я раздал продавцам. Ксении отдал всё, что лежало за фильмоскоп, вместе с десятой, как отдавал и с прежних отрядных лотов. Она сложила купюры в отрядный конверт, пересчитала и с телефоном вышла к двери на Ильича.