После удара гостям можно говорить вполголоса. Мама и Нина спустились с галереи к нашему столу, из первого ряда подошли Кузя, Сорокина и Пестов. Я сошёл к ним с Молотком в левой руке, и плашка ушла следом.

Гладких пересёк зал сам, оставив Кирилла у своего стола.

– Год я отдал вашему Дому, а имя оставил себе. – Злости я в Гладких не услышал, хоть и прислушивался. – Посмотрим, Максим, что тяжелее носить.

– Имя тоже при мне, Станислав Игоревич. – Молоток я приподнял самую малость, но с расчётом, чтобы плашка повисла между нами и строка «Держит: Дом быта (Беляев)» пришлась Гладких как раз на уровень глаз. – Вон, в скобках.

Гладких прочёл строку и промолчал.

Я отступил на шаг, как мы с Ниной и договаривались, и она встала перед ним.

– Станислав Игоревич, у «з» в подписи светлое пятно, лак там смыт спиртом, – начала Нина коротко. – Откуда оно?

Часы снова лежали у него под лацканом.

– Спирт был не мой, – ответил Гладких тихо, ей одной.

Я стоял в шаге и слышал всё, но Гладких это, похоже, не смущало.

– Понятно, – отозвалась Нина.

Таким голосом она, наверное, говорит над вскрытыми часами, когда видит, отчего они встали.

Гладких кивнул ей и пошёл через зал к двери своего Дома. Кирилл с папкой двинулся следом.

Лагутин подошёл ко мне сам, такой же тихий, каким весь вечер стоял у колонны.

– Я эти часы пять лет ждал. С той телепередачи, – проговорил он.

Говорил он мне, а смотрел мимо, на Гладких, уходившего к своей двери с часами под лацканом. Лагутин ведь и в ту ночь был в зале, когда я пообещал, что Гладких сам назовёт меня при всех, а сегодня видел, как тот отдал год, лишь бы не назвать. Договорив, он протянул мне руку. Я пожал её свободной правой, потому что Молоток был у меня в левой, и Лагутин вернулся к одиночкам.

Мама ждала у нашего стола в синей кофте, с сумкой на сгибе локтя, будто зашла сюда по пути с рынка.

– Поглядела, – сообщила мама.

Длиннее похвалы я от неё при посторонних не слыхал. Я забрал у неё сумку, и мама отдала её без спора. А это, если кто не знает мою маму, тоже похвала.

Надежда Аркадьевна у Книги на краю помоста провела пальцем по трём нашим записям и придвинула мне деньги за сундук, гармонь и «Феликса». Выпускать Молоток из рук не хотелось, но деньги одной рукой не пересчитаешь, и я положил его рядом с Книгой, а плашка перебралась туда вместе с ним. Пестов и Кузя получили свои доли тут же, у помоста, а деду Грачёву я отнёс его долю к нашему столу. Дед убрал деньги в карман на пуговице, где всю ночь пролежала квитанция, и застегнул его.

Кузя, которого пятнадцать лет звали по дворам Кузей Даром, взялся пересчитывать свою пачку, сбился и начал сначала.

– Кончился, выходит, Кузя Даром, – проворчал он, пряча деньги за пазуху.

– Не кончился, Кузьма Прохорович, – возразил я. – Подорожал.

Кузя буркнул что‑то про мою комиссию и всё‑таки ухмыльнулся. Колени у него снова ныли, и на свой стул в первом ряду он опустился осторожно. Но ладонь держал на груди, поверх спрятанной пачки.

Молоток я убрал в рюкзак.

– Где вы будете до ноября, Надежда Аркадьевна? – спросил я.

– Потом, – ответила Хранительница и закрыла Книгу.

Ну вот и третье её «потом». Счёт им я веду аккуратно и когда‑нибудь предъявлю его целиком.

До пяти оставалось с четверть часа, пора было и честь знать. Своих я повёл к коридору за витриной.

– До следующего ноября, Максим, – сказала мне вслед Надежда Аркадьевна.

Я не обернулся.

* * *

Через витрину мы вышли около пяти. Безлошадных Жека развёз на своей «девятке», начав с деда Грачёва, а на бензин я сунул ему из своего кармана.

В начале шестого я остался в магазине один. Смена шла до девяти, до Ларисы, а там домой и спать. До света было часа три, и мне не терпелось разглядеть Молоток как следует. В зале я видел его только под лампами, а лампа вещи льстит, прячет потёртость и добавляет лоску. Серый утренний свет никому не льстит.

Пока ждал, я поставил рюкзак на прилавок и вынул гармошку с барахолки. Мехи у неё всегда сходились туго и нехотя. Взял её за ремни – и ничего, гармошка как гармошка. Только это ещё ничего не значило, новая своя вещь прикипает к силе не с первого раза. Я опустил гармошку на прилавок, взял снова, и мехи сами разошлись у меня в руках на палец и сошлись обратно, без единого звука, будто гармошка вздохнула.

Есть! Легла‑таки сила Кузиной гармони в мою гармошку, а с ней и зарок. Кузя, когда поддевал шилом западавшую кнопку, обозвал гармошку ящиком из‑под гвоздей, хотя признал, что голос у неё не врёт. Теперь у ящика из‑под гвоздей был не только голос. Лучшей покупки я на барахолке отродясь не делал. И ремни из рук выпустил не сразу.

Играть я не стал. Просить было некому, а на нет и зарока нет.

В подсобке я вскипятил чайник и съел над кружкой горбушку, какая нашлась. Ужин это был или уже завтрак, я так и не понял и сел с кружкой за прилавок ждать света.

Без четверти девять я достал из рюкзака Молоток и вышел на крыльцо. На Ильича подмораживало. Солнце ещё не встало, но свет был уже дневной, серый, при таком любую царапину разглядишь. Люди шли мимо крыльца к проходным Уралмаша, пряча носы в воротники, и на мужика с деревянным молотком никто даже не оглянулся. Молотком на Уралмаше не удивишь.

Я повернул Молоток к свету и стал разглядывать, как на приёмке разглядываю любую вещь. Рукоять оказалась вытерта не по всей длине. Почти везде дерево было тёмное, ровное, сохранность я бы записал отличную, и только в одном месте, там, куда ложится большой палец, светлее остального.

Если вещь походила по рукам, на приёмке это видно сразу. Всяк держит её по‑своему, кто ближе к головке, кто у самого конца, и светлых мест у такой вещи набирается несколько. А тут место было одно, и тёмный лак в нём протёрт до голого дерева. Потёртость была не годовая.

Я перехватил рукоять, и большой палец сам лёг в это место. Тут‑то меня и взяло сомнение. Молоток ведь дают всего на год, и в ноябре он может уйти к другому Дому, а на рукояти, похоже, остался след одной руки, и держала эта рука Молоток много лет.

Спать мне расхотелось начисто. Прошлый год Молоток держали Ветровы, а сам Ветров скорее отдал бы его «Ладье», чем вошёл к нам. От такой вещи без причины не отказываются. И причину эту я хотел знать до своих первых торгов. Начну с Ветрова. Неспроста же он после удара смотрел на мой Молоток.

Молоток я взвесил в ладони ещё раз, уже как свой. «До следующего ноября», – сказала мне ночью вслед Надежда Аркадьевна. Только мне‑то ждать было незачем. До ноября торги в городе будут одни, мои, и открыть их я мог хоть на этой неделе. Что у кого проснётся, продавать понесут ко мне, хоть дед с Уралмаша, хоть «Ладья».

Я уже прикидывал, какую вещь выставлю первой и кого позову, и улыбался во весь рот. В следующий раз Молотком ударю я.

Глава 6

Лариса вошла в девять, с мороза, и первым делом увидела на прилавке деньги. А уж потом меня, с деревянным молотком в руке.

Пока я стоял на крыльце, мне успели позвонить двое, Ветров и Лузгин, и оба хотели знать, долго ли я пробуду на Ильича. Обоим я сказал, что до десяти. Веки после ночи горели, чай в кружке у кассы давно остыл, и бодрости во мне оставалось немного. Но комиссию за тридцатую ночь я хотел отдать Ларисе сам, из рук в руки, ведь сегодня ей платить и за аренду, и по кредиту.

– Магазину, – сказал я и положил Молоток рядом с пачкой. – За сундук, гармонь и «Феликса».

Лариса ничего не спросила. Повесив пальто, она надела очки и пересчитала пачку. Доверие доверием, а сумму она прогнала ещё и через свой калькулятор, как прогоняет всякую выручку.

Пока она стучала по клавишам, я прикидывал, как быть с силой «Феликса», старого арифмометра, проданного этой ночью. Калькулятор был рядом, руку протяни, да только Ларисин, как и её весы.