– Это потом. – Она придвинула к себе чистый бланк листа.
– Порядок и потом будет тот же, – сказал я. – Как вас записать?
– Брусницына. Аглая, – представилась она, уже держа ручку.
Писала Аглая быстро, по‑бригадирски, как пишут опись в чужой квартире: «Конь чугунный, литьё Касли, 1967 г. Перекрашен эмалью, краска на клейме. 1 шт.». Спорить про изъян она не стала и вписала его сама, без всяких напоминаний. Ниже переписала с плашки, что конь умеет и чего ему нельзя, а дальше: «Откуда: вывоз, квартира, по договору с наследником. Ручаюсь: Брусницына».
– Конь ваш или наследника? – спросил я, дочитав про договор.
– Мой, – отрезала Аглая. – Я у наследников квартиру беру целиком, под вывоз. Что в ней, то моё.
Только теперь, пока она писала и не считала вслух, я наконец разглядел, что она красивая. Раньше она мне на это просто времени не давала.
– Как вы узнали, что он умеет? – спросил я.
– Утром было минус двадцать восемь, – ответила Аглая, не отрываясь от листа. – «Газель» час крутили, прикуривали, и ни в какую. Мой водитель кинул этого коня в кабину вместе с железом с квартиры, повернул ключ, и она завелась с пол‑оборота. А над конём с тех пор буквы. Теперь вообще над всем буквы.
Она перевернула лист и вздохнула.
– Наследник говорит, дед сорок лет по вечерам заносил этого коня домой, как лошадь в стойло, – добавила она. – И будто ни одной зимы у деда машина не встала. Про сорок лет он, наверное, привирает. Последние годы дед уже не ездил, и конь у него дверь подпирал.
– А как я прочла, что ему в тепле надо, так сегодня шесть раз его туда‑сюда таскала, – продолжила Аглая. – На двух квартирах, где ни встанем, из кабины в подъезд и обратно. А ему, оказывается, только ночевать в тепле надо, а днём пусть себе в кабине катается.
Лузгин поперхнулся чаем от смеха и кашлял в кулак так долго, что я уже думал, не постучать ли его по спине.
– И машину заводит, а вы его продаёте, – заметил я.
– Каждый вечер два кило домой таскать? – Тут Аглая даже от листа оторвалась. – Я не конюх. У меня две «Газели», бригада и одна спина. Мне деньги.
– А кто вам сказал, что тут дороже? – спросил я.
– Тётка у скупки, – ответила Аглая. – Я в обед заехала вывоз сдать, а у них обед. Стоит у двери тётка с распиской, про мамин подстаканник рассказывает, пришла его назад просить. Говорит, в комиссионке выше по Ильича дороже, там ночной оценивает. Мешки мой водитель после обеда сдал, а коня я при себе оставила. Днём у меня две квартиры, вот и приехала ночью.
Свою утреннюю сдатчицу я узнал сразу. Выходит, про нашу дверь теперь рассказывают у самых дверей скупки, да ещё её же сдатчикам, и лучшей рекламы не придумаешь.
Аглая дописала и подвинула лист ко мне. Я прочёл его до последнего слова. Год она поставила тот, что сама разобрала на подставке, изъян вписала своей рукой, цену – не ниже двадцати двух тысяч. Лучше и я бы не написал.
В квитанцию на Ларисином бланке я вписал коня, сдатчицу Брусницыну, дверь на Ильича, «на 5.12» и нижнюю цену в двадцать две тысячи. Строку «Лот ведёт по поручению» я оставил пустой. Лист Брусницына написала и подписала сама, и кому читать его в зале, пусть решает она. Квитанцию Аглая читала так же, как слушала меня, с недоверием. Задержалась она на строчке «Не продано – возвращается сдатчику», перечитала её и кивнула.
– «Принял: Беляев М.», – прочла она внизу. – Беляев – это вы.
– Я, – подтвердил я.
Аглая убрала квитанцию в блокнот описи и затянула его резинкой. На коня у кассы она поглядела так, что я было решил, сейчас она по сегодняшней привычке понесёт его в кабину.
– Тут тепло? – спросила Аглая.
– Тепло, – ответил я.
Лузгин показал пирожком на батарею под витриной. А седьмой лот я отнёс в подсобку, на полку к остальным, поближе к трубе отопления.
Без десяти два Аглая застегнула куртку, и на спине у неё оказалось то же слово, что на «Газели», – «ВЫВОЗ». Уходя, она обернулась.
– Во сколько? – спросила она.
– К полуночи, – ответил я.
Лузгин закрутил термос и спрятал карандаш в нагрудный карман.
– На галерею, новенькая, – напомнил Лузгин. – И чтоб ни звука.
– Новенькие у меня в бригаде мешки таскают, – отрезала Аглая. – А я тут продавец.
– Свои листы сами прочтёте со следующих торгов, в ночь на десятое, – сказал я. – А сколько дадут за вашего коня, увидите на моих первых торгах.
Глава 8
В пятницу, в последние минуты ночной смены, я стоял в подсобке над полкой и в который раз пересчитывал лоты. Лоты к первым торгам принимали до закрытия в пятницу, то есть сегодня был последний день приёма. А сами торги начинались этой же ночью, и держал их я. На полке лежало семь лотов, от подушки Лузгина до чугунного коня у трубы отопления. Лариса пришла без пяти девять, приняла у меня смену в три слова и уже стояла за прилавком. У корзины с уценкой копалась пенсионерка, без которой у Ларисы не обходится ни одна пятница. Приходит она к самому открытию, за пуговицами и нитками. В скупку ниже по Ильича, под вывеску «Деньги сразу», она не ходила из принципа, хотя чья там скупка, её не занимало.
В пять минут десятого звякнул колокольчик, и я вышел из подсобки навстречу. В дверях лучше всего видно, что человек несёт.
Первым вошёл Кирилл, в верблюжьем пальто, с белой ладьёй на лацкане, без шапки и с малиновыми от мороза ушами. Нёс он две коробки, поставленные одна на другую, а кому ж ещё их нести, если сам Гладких коробок не носит. И с ботинок Кирилла на Ларисин мытый пол тут же сползли два снежных пласта.
– Доброе утро, Лариса Геннадьевна, – поздоровался Кирилл через моё плечо. – Мы заходим в вашу локацию.
Лариса смотрела не на него, а на пол.
– Локацию вытирать будете, – отозвалась она.
Кирилл попятился на коврик.
Следом вошёл Гладких, в тёмном пальто нараспашку и с руками в карманах. Пенсионерка у корзины выпрямилась, подалась к прилавку и зашептала Ларисе так, что слышал весь магазин:
– Это ж тот… из телевизора!
– Тот, – подтвердила Лариса.
Пенсионерка помнила его по передаче про старые часы. Знала бы она, что у самого Гладких под левым лацканом пиджака тоже часы.
– Лоты «Ладьи», Максим, – сказал Гладких спокойно, как стажёру. – На ночь пятого декабря. Сегодня ведь последний день?
Ответа он ждать не стал и выложил закон раньше, чем я успел хоть о чём‑то спросить.
– Продавать на твоих торгах может любой, а ты с продаж берёшь комиссию, рублями, – продолжил Гладких. – И честному продавцу держатель не отказывает, даже если тот из другого Дома. Откажешь мне сам – в ту ночь твой молоток не ударит ни разу. Не пустит меня ни одна из твоих дверей – тоже не ударит. Пустит хоть одна – торгуй. Так было всегда.
Первую половину я слышал от Хранительницы в свою первую ночь на Аукционе. Вторую слышал впервые.
Строка над часами Гладких, которую я видел сквозь пиджак и пальто, как показывала «Отстают: 48 минут», так и показывала. Значит, сам он в этот закон верил. А я такой уверенностью похвастаться не мог. Но Гладких ходит на Аукцион дольше, чем я стою за прилавком, и проверять его слова пришлось бы на моей же первой ночи. Её я на кон ставить не собирался.
Ловушку он принёс красивую, и у меня, честно скажу, проснулся азарт. Давно мне через прилавок не подсовывали такой хорошей задачки. Откажу – торги пропадут, не начавшись, а с ними конь, подстаканник, подушка и все чужие лоты на полке. Пущу сам, как держатель, – и «Ладья» начнёт следующий год на моём помосте, а свои увидят, как я собственными руками открыл ей дверь. Оба ответа плохие, и Гладких это прекрасно знал. Он затем и пришёл, чтобы постоять и спокойно посмотреть, какой из двух я выберу.
Такой радости я ему не доставил и не выбрал ни того, ни другого. Я начал приёмку.
– Днём на Ильича принимает Лариса Геннадьевна, – сказал я. – Квитанцию выпишет она, вещь посмотрю я, а лист заполните сами, при мне и своей рукой.