«Звуковые язычки не заменялись. Мехи неоднократно латали».
Обе строки я проверил своими глазами. Откуда гармонь у Кузи, я не видел — и в лист не вписал.
— Клавдия Семёновна до сих пор гадает, что вам Коля сказал тогда, на её дне рождения, когда кофе наливал, — заметил я.
— Пусть гадает, — отмахнулся Кузя. — Налил и налил.
Дожимать я не стал. Скупой, которого тянут за язык, запирается крепче своей двери на три замка, а сделка ещё не была закрыта.
Снизу донёсся голос Мухина: он поднимался и ругал ступеньки на весь подъезд. Я встал из-за стола.
— Слышите, идёт? — спросил я Кузю.
— Борьку и глухой услышит, — проворчал Кузя и пошёл отпирать свои три замка.
Я вышел следом в прихожую и встал лицом к двери. Жека вжался в чужие пальто. Мухин одолел последний пролёт, отдуваясь, как самовар, и вцепился в перила.
— Третий этаж! — пожаловался он с площадки. — Ты, Кузя, нарочно без лифта селишься, чтоб до тебя никто не дошёл! У меня колени не казённые!
Едва он переступил порог, я шагнул ему навстречу.
— Здравствуйте, Борис Палыч, — встретил я гостя. — Без вас не начинали.
— Беляев! — Мухин стащил шапку и вытер ею лоб. — Ну, если ты меня по этим ступенькам зря гонял…
Договорить он не успел: взгляд его упал на гармонь. Мухин из разбуженных. Яркую плашку у Кузи на груди он прочёл с порога, молча: Кузе плашек не видно, а читать её вслух при хозяине было не с руки. На строке с зароком Мухин перестал отдуваться и нахмурился, как над чужой накладной. По лицу было видно, что он прикидывает по-торговому: при людях теперь каждый крикнет ему «сыграй», и играй, Борис Палыч, даром. Прикидывал он недолго.
— Пусть просят, — решил Мухин вполголоса, сам себе. — Мне не жалко.
По дороге на кухню он задержался у вешалки, прочёл плашку на плечиках с Кузиным пиджаком и хмыкнул.
— «В химчистку не сдавать», — повторил он вполголоса. — Правильно. Мне там свадебные брюки сожгли.
На кухне Кузя уселся на свою табуретку, выставил гармонь на колени и объявил:
— Пятьсот.
— Пятьсот⁈ — Мухин грохнул ладонью по столу, и пакетик на гвоздике закачался. — Да ты у меня на свадьбе за трёшку весь вечер играл!
— За трёшку я тебе на свадьбе играл, — огрызнулся Кузя. — А теперь ты у меня саму гармонь покупаешь. Разницу понимаешь?
— Понимаю, — проворчал Мухин. — Только полмиллиона всё равно жалко.
— А мне гармонь жалко, — отрезал Кузя. — Ты под неё в горелых штанах до утра отплясывал, а теперь торгуешься.
Мухин открыл рот, собираясь возразить, но вдруг улыбнулся.
— Ох, и плясал… — Он покачал головой. — Невеста хохочет, тёща плачет, а я остановиться не могу.
Я кивнул на гармонь у Кузи на коленях:
— Дайте Борису Палычу подержать, Кузьма Прохорович. Пусть узнает, сколько она весит.
Кузя поворчал, снял ремень через голову и передал гармонь через стол. Мухин принял её обеими руками, бережно, и даже дышать стал тише. Над его толстыми пальцами проступило «480», Именной курс. Видел это один я.
За случайного покупателя Аукцион записал бы мне только вторую цену, за Мухина — Именной курс. А продать гармонь я обещал тому, кому она нужнее, и теперь знал, кто это.
— Кому продаю, я решил, Кузьма Прохорович, — объявил я. — Борису Палычу.
— Я ж тебе и сказал, — довольно буркнул Кузя и тут же сощурился на Мухина. — Ну-ка, сыграй. Послушаю, как ты её мучить будешь.
Попросили — и Мухин заиграл, даром и с охотой. Играл он на три аккорда, громко и от души, и подпевал басом без слов. Толстяк, которого я в первую ночь видел в ванне с коленями у подбородка, не переставая играть, присел посреди кухни на корточки — и встал без всякой опоры, только мехи ахнули.
А Кузя слушал свою гармонь со стороны. Колени под музыку у него не болели, и он поднялся из-за стола сам, без стенки, прошёл по кухне до окна и обратно.
— Надо же, — удивился он и посмотрел на свои ладони. — Руки-то пустые. Песню со стороны я и не слыхал никогда.
Мухин доиграл, и Кузя опустился обратно, уже держась за край стола. Тяжесть вернулась к нему вместе с тишиной.
— Будешь теперь, Борька, даром играть, — с наслаждением сообщил Кузя. — Как я.
— Даром! — Мухин захохотал так, что в раковине звякнула ложка. — Да меня отродясь никто сыграть не просил!
Кузя поджал губы.
— А мне с коленями, выходит, к тебе ходить? — спросил он.
— Попросишь — сыграю, — пообещал Мухин. — Даром.
Кузя помолчал, будто пересчитывал.
— Даром — это хорошо, — прикинул он.
Мухин опустился на табуретку, пристроил гармонь на коленях и по привычке навалился на стол, как торговец на свой прилавок.
— Ну, раз мне, — начал он деловито, — двести. И то по старой памяти.
— Пятьсот, Борис Палыч, — возразил я. — В ночь на тридцатое, при зале.
Мухин посопел, взвесил гармонь в руках и широко ухмыльнулся.
— При зале — пятьсот! — согласился он. — Пусть видят: Мухин не продаёт, Мухин покупает!
Деньги у Мухина водились: сорок лет он продаёт вещи у Книги, а Гладких за один только ковш отсчитал ему триста тысяч.
— Сядете в первом ряду и посмотрите, как он платит наличными, — пригласил я.
— Посмотрю, — отозвался Кузя таким голосом, что ясно было: считать эти деньги он начал уже сейчас.
Мухин засобирался, когда за окном посинело. Гармонь он вернул Кузе сам, натянул шапку и уже с порога, развернувшись к хозяину всем животом, потребовал:
— Кузя, на дорожку!
— Начинается, — проворчал Кузя, но мехи развёл.
Он сыграл коротенькую «Барыню», один раз, от начала до конца. Мухин притопнул на площадке, ткнул в меня толстым пальцем и крикнул на весь подъезд:
— Я её у него всю жизнь торговал, Беляев, а ты за полдня! А мы тебя ещё «приёмщиком»…
Не договорив, он захохотал и затопал вниз.
Жека слушал «Барыню» у вешалки, в куртке, надетой в один рукав. Когда Кузя доиграл, Жека захлопал — один, в прихожей, как в филармонии. Кузя покосился на него, как на вешалку, которая вдруг зааплодировала.
Пока Жека искал второй рукав, я думал о Ларисе. Сто тысяч с сундука у неё так и стояли в тетрадке карандашом: что Пестов уже подписал доверенность, я ей ещё не рассказал. А Кузя свою подписал сразу. Два Больших лота через комиссионку на Ильича за одну неделю! С комиссией за гармонь Ларисе до тридцатого останется добрать меньше ста тысяч. Я представил Ларисино лицо, когда покажу ей Кузину подпись, и заулыбался прямо в чужой прихожей.
Кузя стоял у порога с гармонью на ремне и ворчал:
— В субботу к чужой тёще тащиться, в три. Юбилей у неё, видите ли…
Дверь за нами закрылась на все три замка, по очереди. В подъезде уже горел свет. Мы с Жекой были пролётом ниже, когда наверху снова щёлкнул замок, за ним второй и третий. Кузя открыл дверь и свесился через перила. Голос сверху был почти весёлый: хозяин, видно, считал гармонь уже проданной, да ещё за пятьсот.
— Беляев! — окликнул он. — Клаве поклон передай. Скажи: продал Кузя гармонь.
— Передам, Кузьма Прохорович, — пообещал я.
— И раз гадает, передай ей, что мне Коля тогда сказал. — Кузя поддёрнул ремень на плече. — Коля сам меня позвал, а денег не дал. Я и не сыграл. Она гостей в комнату повела, а он мне на кухне кофе налил, как всем, и говорит: не хочешь за спасибо — пей так, Кузя. Может, подобреешь.
Кузя помолчал и добавил уже ворчливо:
— Не подобрел. Но играю.
Дверь наверху закрылась.
Я остановился на ступеньке. «Может, подобреешь». После той чашки новый зарок запретил брать деньги за игру: возьмёшь — гармонь больше не избавит от боли.
Похоже, Коля знал, чем закончится угощение. И всё равно налил.
Я улыбнулся, вспомнив записную книжку старика Ветрова. Три случая — столько он видел сам. А сколько пропустил?
Клавдия Семёновна наверняка помнила и других гостей. Теперь я знал, о чём её спрашивать.
Глава 28
Жека высадил меня у крыльца на Ильича и сразу уехал: к одиннадцати ему ещё везти к нам деда Грачёва.