— У меня от этой музыки спина прошла, что ли? — Жека задрал голову к форточке. — Погоди, я с тобой.

Он сам пошёл за музыкой, впереди меня, и только у подъезда вспомнил, что не знает квартиры.

На третьем этаже у нужной двери вместо звонка торчал срезанный провод, замотанный чёрной изолентой. Из-за двери шёл тот же вальс. Хозяин играл, а для кого и зачем — я пока не знал.

Внизу хлопнула подъездная дверь, и кто-то затопал по ступенькам. На полпролёта ниже показался мужчина в распахнутой куртке и шапке на затылке. Лица его я толком не разглядел, а он на нас даже не взглянул и закричал двери прямо через мою голову:

— Кузьма Прохорович! В субботу в три у тёщи юбилей! Сыграйте, а? У неё колени!

Вальс оборвался на полутакте. За дверью кто-то длинно закряхтел, и в ту же секунду рядом со мной охнул Жека.

— Опять… — Жека схватился за поясницу.

— Сыграю, сыграю, — устало ответил хозяин из-за двери. — Во сколько?

— В три, говорю! — проорал мужчина и, довольный, затопал обратно вниз.

Заказал и ушёл, как сдал куртку в химчистку. А играл Кузя, похоже, для себя: замолчала гармонь — и закряхтел он сам.

Теперь плашка за дверью висела спокойно, на высоте груди, там, где у гармониста мехи. С площадки, у самой двери, «Издали» прочла её целиком, как в начале месяца у вдовы Колину готовальню:

Предмет: гармонь.

Свойства предмета

Что делает: пока она играет, у всех, кто её слышит, ничего не болит.

Зарок: попросят сыграть — играй, и даром. Откажешь или возьмёшь за игру плату — станет простой гармонью.

Вторая цена: 330 очков.

Именной курс: 480 очков.

Азарт меня взял такой, что я чуть не присвистнул на всю площадку. Вторая цена больше трёхсот очков, значит, это Большой лот. Записать его надо до конца сегодняшней ночи, двадцать пятой: потом Большие лоты в Книгу уже не пишут.

Отцовское «стало» сходилось с плашкой по смыслу, только у старика было короче.

Своего человека для гармони я пока не знал. Зато хозяин мог знать, кому из тех, у кого он играет, она нужнее всех, — хозяина и надо было спросить.

Без гармони он, похоже, снова будет так кряхтеть, и что ему дороже, здоровье или деньги, пусть решает сам. Моё дело — сказать, сколько стоит гармонь, раньше, чем к нему постучит «Ладья» с наличными.

Я постучал костяшками, два раза.

— Куда и во сколько? — тут же отозвался хозяин из-за двери, как диспетчер такси.

— Никуда, Кузьма Прохорович, — ответил я. — Я от Клавдии Семёновны. Сам из комиссионки на Ильича.

— От кого-нибудь все, — проворчал хозяин. — Куда? Во сколько?

Дверь оставалась закрытой. Имя Клавдии Семёновны не помогло: Кузьма Прохорович решил, что и мы пришли звать его играть. Старик Ветров записал его одним словом — «Жаден». Стоило сразу сказать, что я не за бесплатной музыкой: я пришёл помочь ему продать гармонь.

— Я насчёт того, чтобы продать вашу гармонь, — сказал я двери. — Дорого.

За дверью стало тихо. Даже Жека перестал охать. Через несколько секунд щёлкнул первый замок, за ним второй и третий, и звякнула, падая, цепочка.

На пороге стоял старик под восемьдесят, в вязаной жилетке поверх клетчатой рубахи, застёгнутой до горла. Гармонь висела у него на груди, на ремне. Одной рукой он держался за косяк, другой за ручку двери и опирался всерьёз, потому что колени у него подгибались. Пальцами гармони он не касался, и числа над его рукой не было.

Ремень у гармони был протёрт до белого, мехи в заплатах, перламутровые кнопки на правой стороне стёрты до матового. Так гармонь изнашивается не годами в шкафу, а свадьбами подряд, и столько, сколько на этой, играют немногие.

На внутренней стороне двери был приколот тетрадный листок со столбиком суббот, и против каждой карандашом стояло: «крестины», «юбилей», «поминки», снова «юбилей».

Жека у меня за плечом шумно втянул воздух. При открытой двери яркую плашку он теперь видел и сам, и я наступил ему на ногу, пока он не спросил вслух про очки.

Кузьма Прохорович оглядел меня с головы до ботинок, а на Жеку и не взглянул.

— Пятнадцать лет одно и то же, — проскрипел он. — «Сыграй, Кузя», «уважь, Кузя». Хоть один про настоящие деньги заговорил.

Он отпустил косяк, перехватился за стену и отступил в глубь прихожей.

— Заходи, — буркнул хозяин и тут же добавил, скупо, будто сдачу отсчитывал: — Только сразу говорю: задёшево не отдам.

— Дёшево я и не продаю, Кузьма Прохорович, — усмехнулся я.

Глава 27

Кузя повёл меня на кухню, опираясь рукой о стену, а Жеку остановил в прихожей.

— Сапоги вытри, — распорядился хозяин. — И стой у вешалки.

Садиться Жека и не собирался: спину так прихватило, что потом без помощи не подняться. Он привалился плечом к вешалке, среди чужих пальто, и не сводил глаз с гармони. Ждал, не заиграет ли хозяин снова. Попросить он, похоже, стеснялся: взрослому мужику клянчить у скупого стыдно. Рядом с ним, на деревянных плечиках, висел пиджак, в котором Кузя, должно быть, играет на свадьбах. Ткань на локтях лоснилась, пиджаку было лет пятнадцать, а складки ни одной, будто его только что принесли из ателье. Над плечиками светилась яркая плашка:

Предмет: вешалка-плечики.

Свойства предмета

Что делает: что повесишь на ночь, к утру разгладится само.

Зарок: в химчистку не сдавать.

Вторая цена: 7 очков.

Именной курс: 19 очков.

Я развеселился: такой зарок Кузя держал бы и без плашки — химчистка денег стоит.

Кухня была под стать хозяину. Клеёнку на столе протёрли до ниток только в одном месте, там, где сидел он сам. Над раковиной на гвоздике сушился чайный пакетик, видно, на третий заход. Гостю здесь если и нальют, то не из свежего пакетика. Гармонь Кузя и за столом с груди не снял, так и сел с ней, как с грелкой.

— Листок на двери видал? — Кузя мотнул подбородком в сторону прихожей. — Это я субботы считаю. Крестины, поминки, юбилеи — и все чужие. Своей ни одной.

— Видел, — подтвердил я. — Расписано у вас плотнее, чем у хирурга.

— Хирургу хоть платят. — Кузя потёр колено. — Этот, с палкой, мне наутро после Клавиного дня рождения на лестнице растолковал: попросят — играй, а денег не бери, не то станет твоя гармонь простой. Я его послал куда подальше. А играю.

Он поднял палец.

— За игру брать нельзя, — продолжил Кузя. — А про продать он ничего не говорил. Это я давно сообразил.

— Что ж не продали? — спросил я.

— А с коленями что делать? — буркнул Кузя. — Пока играю, хоть не болят. Да и дорого никто не давал, копейки совали. А ты с порога — дорого. — Он посопел и решил вслух: — Колени поболят. Зато деньги подержу.

Лазейку Кузя нашёл верную. Вслух я этого говорить не стал. Своё правило Кузя знал со слов старика Ветрова, лазейку вывел сам, и подсказчики ему были не нужны.

— Сколько хотите? — спросил я.

— Пятьсот, — объявил Кузя.

— Пятьсот чего? — уточнил я.

— Тысяч, — обиделся хозяин. — За песню я пятьсот брал. А тут вся гармонь, со всеми песнями.

Я прикинул, стоит ли гармонь запрошенных пятисот тысяч. Такая же гармонь без плашки на Шувакише стоит несколько тысяч. Но ковш, который всего-то даёт удачу в сделке до рассвета, в пятую ночь ушёл у Книги за триста тысяч, а эта гармонь, пока играет, снимает боль каждому, кто её слышит. Пятьсот — цена честная, и сбивать её я не собирался.

— Покажете её мне? — попросил я.

Снимал Кузя гармонь долго, через голову, придерживая ремень, будто при чужом делал это впервые. Едва его пальцы легли на мехи, над его рукой проступило «330». Вторая цена, ни очком больше: столько вещь даёт в руках случайного человека. Выходило, что Кузе она не по руке. Значит, продавать её было не только можно, но и правильно.

Кузя поставил гармонь на клеёнку. Вблизи видно было то, чего с порога не разглядишь. Заплаты на мехах клеила одна и та же аккуратная рука, одну поверх другой, а винты на корпусе стояли с заводской краской в прорезях: внутрь, к голосам — стальным язычкам, которые и поют, — никто не лазил. Это я и впишу в лист лота.