– Двенадцать, – отчеканила она. – Больше у меня с собой нету.

Ощепков и прикидывать не стал.

– Сорок, – сказал он.

Да и чем он рисковал? Уступлю – увезёт проснувшийся половник, откажу – недоберу один я. А двадцать восемь тысяч разницы – две такие ночи, как моя первая с Молотком, и лишних денег у меня отродясь не водилось.

На лавках зашумели. Повариха посмотрела на меня.

– Слово покупателю. – Ощепкова спрашивать было без надобности, он своё сказал числом, и я повернулся к поварихе.

– У нас в столовой последнему вечно не хватает. – Повариха кивнула на пустую кастрюлю. – А себе я всегда последней наливаю.

– Половник уходит за двенадцать тысяч, – объявил я. – Покупательница – она. Давали сорок, но половнику она своя.

Ощепков пожал плечами – продавцу, мол, виднее – и спорить не стал. Повариха дошла до кафедры и выложила на неё двенадцать тысяч. Я ударил, и над помостом проступила строка:

Передача состоялась. Провёл: Беляев. +18 очков.

Валентина Петровна захлопала первой, за ней подхватили задние лавки, где у мужиков ещё не обсох на усах компот. Разбудила половник повариха, своим компотом, а очки – мне!

Повариха понесла половник на место, и на ручке у него болтался ценник «Ладьи», «50 ₽». Гладких проводил его взглядом до самого первого ряда и перевёл глаза на меня. Пальцы на лацкане сжались, и он отвернулся от лавок, где сидели сдатчики скупки.

Один из сдатчиков, гаражный в рабочей куртке, сидел через проход и считал вполголоса, медленно, будто в столбик.

– На бирке у «Ладьи» пятьдесят рублей стояло, а ушёл он за двенадцать тысяч. – Досчитал он свой столбик и поднял на меня глаза. – У меня в гараже похожий лежит, столовский, ещё с Союза. Принесу, глянешь? Ты когда принимаешь‑то?

– По ночам с двенадцати, у Ларисы на Ильича, – ответил я.

– Понял, – кивнул гаражный.

Стеклорез и грибок Валентина Петровна объявила следом, а за ними чугунную орешницу и гирю‑пудовку. Все четыре листа я прочёл целиком, со строкой «откуда», пусть слушают и про эти. Перед лотом их брали подержать, и я смотрел в оба, а вдруг над чьей‑нибудь рукой загорится своё число? Так ни у кого и не загорелось, а ставили на них одни перекупщики. Ощепков дал за стеклорез шесть тысяч, второй перекупщик за грибок – три тысячи.

– Перекупщикам не отдам. – Дальше торговаться я не стал и снял все четыре лота разом. – Спят, вот пусть и дождутся своих.

Гладких слушал все четыре листа, глядя на меня, а не на лоты. Теперь он знал, что умеют спящие вещи из его же скупки.

«Ладья», как и в прошлый раз, шла последней. Гладких поднялся на помост и прочёл три своих листа сам, сухо, без лишнего слова. Медсестра в первом ряду на втором его лоте уткнулась носом в цигейковый воротник, будто на минутку, и уснула. Две ночные смены подряд отстояла, а тут ещё мы со своими чудесами, никакого терпения не хватит. Валентина Петровна подоткнула на ней полу шубы, как одеяло.

– Ничего, тут не автобус, – сказала она. – До кольца не увезут.

Ксения затряслась от беззвучного смеха.

Ночь я закрыл после последнего лота одним ударом Молотка и стал раздавать деньги по списку. Аглае по этому списку сегодня не причиталось ни рубля, а дождалась и она, пока от кафедры отойдут гаражные.

– Хотела посмотреть, почём хлам пойдёт, – сообщила она.

Повариха в первом ряду заворачивала половник в полотенце, ценником наружу. Аглая смотрела на этот ценник всё время, пока Ощепков забирал свой лот из Ларисиного магазина.

– Насчёт хлама я была не права, – сказала она.

И больше к этому ничего не прибавила.

– А остальные четыре? – спросила она погодя.

– Своих дожидаются, – ответил я.

Аглая раскрыла блокнот, где закладкой теперь лежала визитка Кирилла, под субботним «13» вывела «50 → 12 000» и закрыла его. Как я понял, что половнику повариха своя, она не спросила. Только смотрела на меня дольше, чем нужно для прощания.

– Среда, десять утра, – напомнила она.

– Буду, – кивнул я. – Только хлам до меня по весу никому не сдавайте.

Аглая хмыкнула, но спорить не стала.

Жека развёз гостей, бензин ему, как всегда, шёл с комиссии. Медсестра уходила в шубе, сонная, зевала в воротник и Ксению не отпускала.

* * *

В девятом часу утра на Ильича было ещё темно. Ларису раньше девяти ждать нечего, и чай у кассы остывал у меня уже во второй раз. «Амфибия» толкнулась мне в запястье, и незнакомца с пакетом я встретил у двери.

Мужик в куртке с логотипом какой‑то транспортной фирмы был крупный и сутулый, словно полжизни просидел под низкой крышей кабины. Руки у него были в мазуте, въевшемся так, что уже не отмыть.

– На комиссию, – сказал он коротко, будто по рации. – К двадцатому, на торги.

В пакете оказалась алюминиевая пельменница‑соты с рифлёной скалкой. Плашка над ней висела бледная. Саму вещь я трогать пока не стал. Разгляжу её потом, сначала выпишу квитанцию.

Строку вещи, «Пельменница алюминиевая, соты, со скалкой. На комиссию», я вывел шариковой сам, а уж свою строку сдатчик пишет собственной рукой, порядок есть порядок, и я протянул ему ручку.

– Сам пиши, держатель, – отказался он и показал чёрные ладони. – Мне вашу бумагу руками только пачкать.

Не пачкать так не пачкать. «Тюрин И., улица Калинина», – записал я с его слов в строку сдатчика, и едва дописал улицу, Тюрин зажмурился.

Шариковая потяжелела на точке, и пальцы у меня к такой тяжести приучены ещё с ноября, ни с чем её не спутаешь. Буквы поползли под чертой, крупные, кривые, с наклоном не в ту сторону, совсем не мои. Если сдатчик правду прячет, ручка выпишет её его же почерком. Рука, выходит, была Тюрина.

«Вещь не моя. Продать велели».

– Не читаю! – заорал Тюрин раньше, чем я успел открыть рот, и зажал уши ладонями.

Орал он куда громче, чем нужно в пустом магазине. Зажмурился‑то он ещё до того, как потяжелела ручка, – значит, про мою шариковую ему рассказали заранее. Квитанцию он так и не подписал, а без подписи сдатчика я вещь не приму, хоть до обеда тут стой. И он стоял у прилавка, огромный и несчастный, как второгодник у доски, ссутулившись, с чёрными ладонями на ушах, а уходить не уходил. Видно, возвращаться с вещью ему не велели.

Я развернул квитанцию к нему и подвинул под лампу над кассой. Не век же ему жмуриться, откроет глаза – прочтёт сам. Кривые чужие буквы легли в самый свет, под строкой, которую он мне продиктовал. Не смотреть и не слушать Тюрин мог сколько угодно, а фамилия и улица у меня уже были. На Калинина, в подвале, мастерская Сени Пахомова, а Сеня на своей улице знает многих.

Я достал из кармана телефон.

Глава 15

Телефон я достал, а набирать не спешил. Фамилия Тюрина у меня была, улица тоже, а вещь‑то чья? Спрашивать Сеню надо было не про сдатчика, а про хозяина. Я вынул из пакета пельменницу и перевернул. Кто‑то давным‑давно, когда алюминий был ещё светлый, процарапал на донышке гвоздём печатными буквами «КАПА САЖИНА». Плашка над пельменницей висела такая бледная, что я чуть носом в соты не уткнулся.

Предмет: пельменница.

Свойства предмета

Что делает: налепленное в ней не слипнется и не разварится, пока лепят двое.

Зарок: на одного не лепить.

Вторая цена: 6 очков.

Пельмени, которые не слипаются на доске и не превращаются в кастрюле в кашу! Да тридцать первого декабря иная хозяйка отдала бы за такую вещь мужнину премию. И зарок у неё такой, что хоть на свадьбу дари. Только Тюрин ничего этого не видел. Как стоял у прилавка зажмурившись, с ладонями на ушах, так и стоял.

Вот теперь мне было о чём спросить Сеню. Если Капа Сажина живёт на Калинина, Сеня её знает. На его ключнице висят ключи от доброй половины соседских квартир, и жильцов в округе он по крючкам помнит лучше любого участкового. Я набрал подвал, не сводя глаз с Тюрина. Телефон у Сени висит на стене, с усилителем, без него старик и звонка бы не услышал. Трубку сняли после шестого гудка.