– Отец, смею вас заверить, ничего не вычёркивал из рассеянности, – помедлив, ответил Ветров. Но страницу перевернул и одну строку прочёл вслух. – «Модельщик Боталов, стамески носит точить к Зине в Дом быта».
Строка была зачёркнута, а на полях отец приписал «Умер в 91‑м».
Стамески, Зина, Дом быта! Брезентовую скатку стамесок с Зининой квитанцией я сам снял с полки в подвале Дома быта и отложил на прилавок у лестницы, когда мы с Ксенией разбирали там вещи, за которыми никто не пришёл. Я обернулся к ней, а она уже листала в телефоне Иринины выписки из журнала приёма.
– Боталов, – прочла она. – Сдал инструмент на заточку в восемьдесят девятом, номер квитанции есть. Писали всем Боталовым по старым справочникам, ни одного ответа, так наследника и не нашли.
О самом сдатчике в журнале была одна фамилия, а книга Ветровых добавила, что был он модельщиком. И адрес его в книге стоял. Уверенности, что наследник найдётся, у меня не было, зато с адресом и годом смерти к домовой книге было с чем идти.
– Ирине напишу сегодня, – пообещала Ксения. – С утра она по домовой книге посмотрит и ответит, пока вы смену сдаёте.
Ветров переписал из книги на клочок бумаги адрес Боталова на Уралмаше и отдал мне. Сам он завтра на потолке, лепнина ждать не будет, а книга остаётся при нём.
Усталость после ночи за прилавком и целого дня по городу была такая, что до девяти вечера я проспал как убитый и на смену пошёл, толком ещё не проснувшись.
Утром Ирина ответила Ксении. По домовой книге в дедовой квартире на Уралмаше так и прописан внук Боталова, с самого рождения. После смены мы с Ксенией доехали трамваем по адресу с бумажки, и без десяти десять внук открыл нам дверь.
Было ему лет тридцать пять. На нём была рабочая куртка, лицо серое, невыспавшееся. Грузчик, как потом выяснилось.
– Я с ночи, – сказал он вместо «здравствуйте». – Чего?
– Мы из поискового отряда, – представилась Ксения. – В Доме быта на Кировградской больше тридцати лет лежит инструмент вашего деда.
– Отдайте вашим. – Он махнул рукой. – Отец помер, я у деда один, мне и решать. А гараж у меня в октябре обнесли подчистую. Нет инструмента, и не надо уже.
– Отказ пишут по паспорту, под подпись в книге у Валентины Петровны, а она тут рядом, – сказал я. – Без вас инструмент так и пролежит в подвале. Дед ваш был модельщик, резал на заводе из дерева модели под литьё. Стамески он сдал Зине на заточку в восемьдесят девятом, а забрать не успел.
– Модельщик, – повторил внук и впервые посмотрел на меня, а не сквозь. – Батя говорил, дед по дереву был. Ладно, только быстро.
Он сунул паспорт в карман куртки и пошёл с нами, благо Дом быта был в двух шагах.
Валентина Петровна подняла из подвала брезентовую скатку с привязанной квитанцией, а Ксения открыла в телефоне выписку из журнала приёма и сверила номер квитанции.
– Сходится, – подтвердила она.
Скатку раскатали на прилавке. Шесть стамесок, ручки тёмные, захватанные до блеска, и на всех выжжено «Б.». Плашка повисла над ними бледная, буквы еле проступали:
Предмет: стамески.
Свойства предмета
Что делает: дерево под ними идёт так, как задумал мастер.
Зарок: на своей работе ставить своё клеймо.
Вторая цена: 9 очков.
Ну и инструмент! О таком любой столяр мечтает с первого своего табурета, а первый табурет у всех выходит хромым.
Свою папку с листами я раскрыл тут же, на краю прилавка. После отказа скатка становилась лотом отряда, и лист на неё писать мне.
– Паспорт давай. – Валентина Петровна открыла книгу отказов и достала из стола бланк.
Внук полез за паспортом, а другой рукой, не думая, взял крайнюю стамеску и попробовал лезвие ногтем большого пальца. Ноготь лёг поперёк, и внук чуть повёл им – цепляет ли кромка.
Я закрыл папку.
– Это рабочий инструмент вашего деда, – напомнил я. – Решать вам. Надумаете отказаться, до подписи скажу, сколько он стоит.
Внук посмотрел на свой ноготь так, будто палец полез к лезвию без хозяйского разрешения.
– Я ж столяром был, – вспомнил он. – Пока фабрику не закрыли.
Паспорт он так и не вынул.
– Заберу по квитанции, – решил внук. – Дома держать буду, в гараж не понесу.
Валентина Петровна убрала бланк и закрыла книгу. Внук всё ещё держал крайнюю стамеску, и только теперь я глянул выше его руки. Там висело «32», такое же бледное, как плашка. Стамески спали, а своего человека вещи всё равно узнали: тридцать два – их Именной курс.
– Тридцать семь лет внизу лежали, – проворчала Валентина Петровна, отвязывая квитанцию от скатки. – Дождались.
Паспорт внук всё‑таки достал, уже для выдачи, и расписался. За заточку он заплатил по квитанции, копейками, и Валентина Петровна пересчитала монеты и записала в журнал, как всякую плату. Стамески он свернул, сунул скатку под мышку, прижал локтем, кивнул нам и ушёл.
– Как вы поняли? – спросила Ксения, остановившись на крыльце.
– Он лезвие ногтем пробует, – объяснил я. – Так стамеску проверяет тот, кто ею работал, у нас на приёмке все столяры так делают.
– А я на вашу папку смотрела, не на его руки. – Она отвела глаза.
– Я и сам сперва цену прикинул. – Папку я убрал в сумку. Этот лот с лихвой покрыл бы отряду нехватку на тепловизор. Ксения посмотрела на меня так, что за один такой взгляд мне не жалко было ни трамвая после ночной смены, ни недоспанного утра.
До половины девятого вечера я отсыпался, а в половине десятого открыл своим ключом магазин, закрытый с семи. В подсобке ждал пакет Ларисиных пирожков, и первый я съел, ещё не сняв куртки.
Полки ломились. Ларисе за воскресенье и понедельник нанесли столько, сколько не носили весь декабрь. Мешок Евдокии Никитичны стоял на комиссионной полке, из него торчали утюги с бумажками «кв. 9», а за ним всё, что подъезд донёс следом. Всего комиссионная не вместила, и Лариса до разбора сложила остальное на полку лотов в подсобке. Там же лежал мастерок с квитанцией, где сын печника своей рукой вывел «Лот ведёт по поручению: Беляев» и расписался, а рядом вафельница с первого этажа. Утюгов в городе, похоже, было больше всего.
Футляр машинки стоял на краю прилавка, а на нём лежала записка Ларисиным почерком:
«Твой город на полку не влез. Машинку – куда хочешь. Л.»
Напротив, на павильоне остановки, под фонарём белела афиша. Букв отсюда было не разобрать, да и не нужно, я её до запятой помнил.
Квитанции лотов за воскресенье и понедельник я разложил в папку листов, под лист Кирилла, который лежал там первым. Под его строкой «свой человек вещи» легли квитанция сына печника, квитанция за вафельницу и всё, что Лариса выписала за два дня. И все, кто за ними стоял, ждали новогоднюю ночь. Уснёт тридцатого Молоток – и с этими квитанциями людям останется идти второго января под Кириллову афишу.
Лист называл своим человеком Платона, а зарок у машинки – шить только то, что сам скроил. Кто у Брагиных и скроит, и сошьёт, скажут их руки. Значит, на показе я дам им не одну машинку, а ещё ткань, нитку и ножницы и посмотрю, над чьей рукой что повиснет. Футляр я перенёс с края прилавка под лампу, а Ларисину записку сложил вчетверо и убрал в нагрудный карман.
Глава 20
В третьем часу ночи я снял под лампой над прилавком крышку фанерного футляра. Внутри стоял «Подольск», ручная швейная машинка, чёрная, с золотым узором по корпусу. Там, где её десятки лет брали в руки, золото стёрлось до голого лака. Я вынул машинку обеими руками, по‑другому её и не вынешь, и над правой у меня повисло «50», столько же, сколько на плашке. Мне она чужая, да я и не в швеи метил.
Лист Кирилла лежал в папке первым. Я достал его и провёл пальцем по строке «свой человек вещи». На моих торгах получателя в лист не пишут, его называет тот, кто ведёт лот, после ставок. Платону эта строка ни к чему, машинку он купил бы и без неё. Выходит, писали её для меня. Кирилл вписал её с Платонова крика «под ателье!» и сам, похоже, в неё верил. А Гладких в скупке глядел на руки Марины, а не на пальто. Он рассчитывал, что на показе швея за машинку возьмётся сама, и хотел узнать, разгляжу ли я, кто из Брагиных машинке свой.