– И всё? – уточнил я.
– И всё, больше ни слова. – Мама сложила полотенце. – Мы и продавать перестали. Так весь хрусталь дома и остался.
Она помолчала и договорила:
– Дома отец поставил её на сервант и щёлкнул по ней ногтем. Первый раз тогда щёлкнул. «Слышь, поёт. Деньги так не поют».
Присказку эту отец повторял всё моё детство, а я всё детство думал, что он так шутит.
– Я двадцать семь лет никому не говорила, – призналась мама и сжала полотенце в кулаке. – Стыдно, Максим. Продавать‑то я повела. Я бы и её отдала за копейки, со всем остальным. А чужая женщина взяла и увидела то, чего я не увидела.
– Имени я тогда не спросила, – продолжила мама. – А в ту ночь ты прежнюю хозяйку назвал. А тогда сама хозяйка за стойкой и стояла. – Она подняла на меня глаза. – Она?
– Она, – подтвердил я. – Только смотрела она тогда не на вазу, мам, а на тебя. И в руки отдала тебе, а не отцу. Она же увидела, что ваза – твоя.
Мама молчала долго. Полотенце она положила на стол и всё разглаживала его ладонью.
– А я всё думала, чего ты в этой комиссионке застрял. – Мама не отрывала ладони от полотенца. – Чужие вещи, чужой прилавок. А он, выходит, не чужой. И ты там свой, Максим.
Ответил я не сразу, голос сначала пришлось поискать. Маме за этой стойкой когда‑то вернули вазу, а теперь за ней стою я.
– Спасибо, мам, – выговорил я наконец. – От тебя мне это дороже, чем от всего зала.
Мама кивнула, взяла вазу обеими руками и понесла в комнату, а над её руками снова повисло бледное «70», как в ноябре. Нужна ей эта ваза, и слава богу.
Из комнаты донёсся тонкий звон, который я помнил ещё по отцу. Мама поставила вазу на сервант и щёлкнула по ней ногтем, а при мне раньше так не делала ни разу.
– Иди уже, ложись, – напомнила мама из комнаты. – Тебе в ночь стоять.
– Успею, – ответил я и не встал.
Спать мне не хотелось. Тамара Павловна держала нашу вазу и смотрела не на неё, а на маму – так же, как смотрю я, когда над чужими руками встаёт число. Связан ли мой дар с тем, что было у неё? И если связан, почему он достался именно мне?
Глава 13
В субботу, без двадцати девять, у прилавка Ларисиной комиссионки на Ильича уже топтался первый посетитель. Встретил я его у двери, и с тех пор он так и не присел. Мужик был за шестьдесят, в рабочей куртке, и пришёл он за деньгами. В ночь на десятое декабря его вещь с магазинной полки ушла на моих торгах. Свою долю с продажи взяли торги и магазин, а остальное причиталось ему. За своими деньгами, сами знаете, и до открытия прибежишь, только лежали они в кассе, а кассу хозяйка до девяти не отпирает.
– Я с ночной, – сообщил он уже во второй раз и переступил с ноги на ногу. – Мороз‑то, а? А моё, значит, правда ушло? Двадцать лет на антресоли лежало, жена выкинуть грозилась.
– Ушло, ушло, – сказал я. – Лариса придёт и посчитает.
Мне до конца смены оставалось двадцать минут. Котлеты из маминой банки я подъел ещё ночью и о диване на Победы мечтал не меньше, чем он о кассе.
Без десяти девять пришла Аглая.
– Доброе утро, Беляев. – Она вынула из пакета латунный примус, поставила на прилавок и пододвинула ко мне. – Посмотрите. Мне для блокнота.
Предмет: примус «Шмель».
Свойства предмета
Что делает: на его огне вода закипает в любой мороз и на любом ветру.
Зарок: первую кружку – тому, кто замёрз.
Вторая цена: 4 очка.
Вот это вещь для Урала в декабре! Вертел я примус и так и этак, а придраться было не к чему. Латунь без единой вмятины, насос ходит, горелка чистая. Мужик тянул шею через прилавок, но видел, понятно, одну латунь.
– С ноябрьского вывоза, – начала Аглая. – Месяц пролежал в гаражном боксе, куда бригада свозит вещи. А на этой неделе ребята кипятили на нём чай на балконе объекта, где отрезали отопление. Ветрище, а вода за минуту вскипела. Вечером гляжу – над ним буквы. Сейчас еду сдавать ключи от того объекта, а в обед – к ним. – Она мотнула головой вниз по Ильича, туда, где стоит скупка «Ладьи». – У них первые торги. Рынок проверю.
Блокнот у неё был уже раскрыт на старых столбцах, «скупка» и «ночь», и пальцами, торчащими из обрезанных перчаток, она вывела рядом третий – «день».
– Сколько он ночью? – спросила она.
– Придёт свой, тот, кому он по руке, да с деньгами – даст тысяч пятнадцать, – прикинул я. – А перекупщик даст тысячи четыре, ему ещё перепродавать.
– А днём? – Аглая держала ручку над новым столбцом.
– Дневных цен я не видел, торги у них первые, – ответил я. – Окажутся в зале, кроме перекупщиков, и другие, кто видит буквы, – дадут ближе к пятнадцати тысячам. Не окажутся – дадут те же четыре тысячи. Решать вам.
Тут у Аглаи зазвонил телефон, и сдача ключей съехала на половину десятого. Перекраивать ребятам утро она ушла к «Газели», а примус оставила на прилавке, мне на попечение, и всё равно то и дело поглядывала на него из кабины через витрину.
В девять пришла Лариса. Пальто она расстёгивать даже не стала, отперла кассу и принялась отсчитывать мужику его деньги.
– Это жене на зубы, она с понедельника записана, – вздохнул он, следя за Ларисиными пальцами. – Выкинуть грозилась, а оно ей теперь зубы вставит.
Досчитывала Лариса уже без присмотра. Мужик взял с прилавка примус обеими руками, одной ладонью под донце, другой обхватив бак, будто полжизни так его и носил.
– У бати такой был, – сказал он. – В гараже на Шувакише. Брали на рыбалку, на лёд.
И над его руками проступило бледное «14». Вот он, свой! И надо же ему было объявиться в то самое утро, когда примус повезут в скупку. Тамара Павловна, прежняя хозяйка магазина, может, и видела такое число над маминой рукой, только ей‑то было проще, раз ваза и так была мамина. А этот примус был Аглаин.
– Почём? – спросил мужик.
– Не наше, – ответила Лариса, щёлкая купюрами.
– Той, что заходила, – объяснил я. – Она его в скупку несёт, на торги. А вы бы сколько дали? Хоть к моим торгам, в ночь на пятнадцатое?
– Тысячи три. – Он покосился на купюры, уже не свои. – Больше нет и к пятнадцатому не будет.
Он вернул примус на прилавок, забрал деньги и ушёл.
Аглая вернулась через пять минут.
– Был ваш покупатель, – сказал я, не дожидаясь вопроса. – У его отца такой же был. Они его на зимнюю рыбалку брали. Телефон у Ларисы в тетрадке сдатчиков.
– Сколько даёт? – сразу спросила Аглая.
– Тысячи три, – ответил я. – Больше у него нет.
– Вы говорили, перекупщик даст тысячи четыре, – напомнила Аглая. – А этот рыбак больше трёх дать не может. – Она постучала ручкой по блокноту. – И деньги мне нужны сегодня. У второй «Газели» аккумулятор сдох, в мороз она не заводится, а ваши торги только пятнадцатого. Ребятам примус больше ни к чему, на новых объектах наследники огонь в квартирах запретили.
В столбец «день» Аглая вписала обе мои прикидки, «15 / 4». Потом закрыла блокнот и только тогда спросила:
– Откуда знаете, что свой?
– Видел, как он его держал, – сказал я.
Аглая оглядела латунь, словно на ней остались отпечатки и она могла их прочесть.
– Номер рыбака сохраните, – сказала она и убрала примус в пакет. – Не продастся днём – позвоню.
– Он уже сохранён, – ответил я. – У Ларисы в тетрадке.
Аглая унесла пакет к «Газели». Повезла она примус туда, где своего ему никто искать не станет. Обидно, ведь свой только что стоял в трёх шагах! Ну ничего, в обед схожу в скупку и посмотрю, кому достанется «Шмель».
Два часа я всё‑таки поспал у себя на Победы, а к полудню уже стоял на крыльце скупки «Деньги сразу», в трёхстах метрах от Ларисиной двери. Кому хватало внимания дочитать афишу на стекле до низа, тот находил под крупным «Торги. Сегодня. Деньги сразу» мелкое «Комиссия 10 %».