Марина отпустила мужнин рукав и сняла машинку с кафедры обеими руками, вместе с катушкой на стержне. Над её руками повисло «140».
Она поставила «Подольск» на табуретку и присела перед ним на край первой лавки. Взяла с кафедры ножницы и отхватила от бязи полосу, на глаз, без мела, а край вышел как по линейке. Шпульку она намотала с той же катушки в два счёта, и нитка вошла в ушко с первого раза. Марина закрутила ручку, и строчка побежала из конца в конец, мелкая, ровная, стежок к стежку, без единого пропуска. Машинок я перевидал на приёмке немало, а такой строчки сразу, без всякой подгонки, не видел. Прошитую полосу Марина положила на кафедру.
– На неё пишите, – с гордостью сказал Платон Кириллу. – Она шьёт.
Кирилл перестроился сразу, без заминки, в сообразительности ему не откажешь.
– Получатель – Брагина М., – поправил он.
Платон достал из кармана конверт.
– Цена прежняя, – добавил Кирилл.
Конверт лёг на кафедру. На нём рукой Платона, крупно и с нажимом, было выведено «АТЕЛЬЕ». Кирилл надпись прочёл, а деньги пересчитывать при всех не стал. В своём экземпляре листа он над строкой получателя вписал «Брагина М.», а по словам «Брагин Платон, свой человек вещи» провёл черту, длинную, с крючком на конце.
Аглая в эту минуту на помост и не глядела, глядела она на Гладких рядом с собой. А Гладких сидел как сидел, хоть бы бровью повёл. «Хорошая строчка», – обронил он Аглае, не поворачивая головы, а костяшки пальцев у него на коленях побелели.
– Лист продавца проверен показом, – сказал я на весь зал. – Своим человеком вещи в нём стоял Брагин Платон, а шьёт Брагина Марина. Получатель исправлен до удара.
– Зачем вам? – спросил я Марину.
Марина взяла с кафедры прошитую полосу, сложила вдвое, убрала в карман и только тогда ответила, вполголоса:
– Своё шить буду.
Первые слова, которые я от неё услышал.
Я ударил.
Передача состоялась. Провёл: Лаврентьев. +140 очков.
Навёл: +35 очков тебе.
– Сто сорок, – сосчитал вслух Лузгин с задней лавки. – А на плашке‑то пятьдесят!
– Своей досталась, – рассудил Мухин на весь ряд.
А по мне, ловушка у «Ладьи» была шита белыми нитками. Сороковыми, из «Мехов». Аглая смотрела на строку над помостом дольше всех.
Лист я заставил поправить, а передачу всё‑таки записали Лаврентьеву. Зато Молоток у меня в руке не спал, и машинка ушла той, кто на ней шьёт.
Марина сняла с машинки мою катушку, вернула мне и уложила «Подольск» в футляр, Платон унёс его в первый ряд, где Кирилл уже прятал лист в папку, и дальше пошли Ларисины лоты. Вёл я их сам, по доверенности магазина, и оба ушли своим людям. Логарифмическую линейку в картонном футляре взял старик, бывший заводской инженер, который и на пенсии проверяет на дому чужие сметы. У такого она в ящике не заляжет. Прежде чем убрать её, он двинул движок туда‑обратно и хмыкнул, как над чьей‑то ошибкой.
Передача состоялась. Провёл: Беляев. +14 очков.
Домино в деревянной коробке с выдвижной крышкой ушло пенсионеру, который полвека стучал костяшками у себя во дворе. Деньги ему собрал вскладчину весь дворовый стол, и он выкладывал их на кафедру пачками под разными резинками, по резинке на хозяина. Коробку он сунул за пазуху и застегнулся до горла. Теперь их стол досидит до конца любую партию, хоть в мороз, хоть когда с балконов зовут ужинать.
Передача состоялась. Провёл: Беляев. +20 очков.
Закрывающий удар пришёлся на без двадцати два. Валентина Петровна разложила конверты, я раздал их по списку, а конверт магазина отложил отдельно. Линейка ушла за двадцать пять тысяч, домино за двадцать. Магазину с них по договору двадцать процентов, а ещё с каждого лота, принятого через дверь на Ильича, ему шла часть моей десятой, и с машинки «Ладьи» тоже. До аренды Ларисе теперь не хватало девятисот рублей. Утром она пересчитает конверт дважды.
Мухин подошёл к кафедре уже в пальто, развернул каталог на второй странице и постучал пальцем по строке со своими калошами.
– Калоши – у вас, – решил он. – Думал было к «Ладье» второго их отнести. А у вас лист до удара правят. Пусть остаются на новогоднюю ночь.
– Вторым лотом, – пообещал я.
Вот это мне было приятнее любой строки над помостом.
Аглая уходила одной из последних, на ходу застёгивая пальто.
– Бязь‑то вы принесли заранее, – заметила она у двери. – До свидания, Беляев.
– Заранее, – ответил я. – С наступающим.
Она кивнула и вышла.
Без двадцати пять магазин стоял пустой. Напротив, на павильоне остановки, всё так же висела афиша «Ладьи» на второе января, с фонендоскопом заглавным лотом.
Ксения позвонила со своего мобильного. Голос у неё был тихий и ровный, какой бывает под утро суточной смены.
– Сын из Сургута написал, – начала она. – Хочет увидеть отцовский камин на новом месте, просит фотографию. Сделаете?
– Тридцать первого, внизу, – предложил я. – Проведу вас к Валентине Петровне – снимете сами.
– Договорились. – Ксения помолчала. – А у вас как?
– Машинка ушла швее, – сказал я.
В трубке стало тихо.
– Это хорошо? – спросила она.
– Хорошо, – подтвердил я. – Значит, новогодняя ночь будет. А вы до неё выспитесь.
– Тогда до тридцать первого, – попрощалась Ксения.
Телефон я отложил и ещё с минуту улыбался пустому магазину. Свой счёт я проверил у кассы:
Твой счёт: 3 147 очков. Следующая ступень – на 4 000 очков.
Катушка сороковых ниток, ножницы и кусок бязи, укоротившийся на Маринину полосу, лежали на прилавке, где я их выложил из рюкзака. Я убрал их в ящик. Тридцать первого будет новогодняя ночь, у моих дверей и под моим Молотком, а до ступени оставалось меньше девятисот очков. И своих людей к лотам каталога я знал ещё не всех. Я раскрыл его и взял карандаш.
Глава 21
Тридцать первого декабря в восемь утра я уже крутил фарш у мамы на Кировградской. Выспался я в кои‑то веки дома, потому что на ночь Лариса магазин не открывала, чтобы на новогоднюю я пришёл живым. Тесто мама поставила с вечера, и к утру оно приподняло полотенце над кастрюлей. Мясорубка так и стояла прикрученной к краю стола, ручку держал я, а мама к ней и не прикасалась. Она подставляла миску, уносила полную и раскатывала сочни, вытирая лоб запястьем, чтобы не испачкаться мукой.
– Лариса спрашивала, почём пироги ставить, – сообщила мама, не отрываясь от скалки. – Пироги – и за деньги? Люди засмеют.
– Значит, даром, – согласился я.
Мясо и муку на сто двадцать пирогов я купил ещё вчера и считать, во что мне это встало, не собирался. Первый пирог, с капустой, мама сунула мне горячим, с противня.
Я съел его над мясорубкой, дуя на пальцы, и докрутил печёнку.
В половине первого мы с Ксенией были уже в Доме быта, у Валентины Петровны. Камин стоял у неё внизу, и, едва мы вошли, она включила его без лишних слов. Сын прежнего хозяина написал Ксении из Сургута, что хочет увидеть отцовский камин на новом месте. Ксения достала телефон. Я поставил её у двери, чтобы в кадр вошли и полка, и свет за решёткой, и придержал дверь, пока она снимала. Второй снимок вышел лучше, его она тут же и отправила.
– Ушло, – доложила Ксения и спрятала телефон.
От Валентины Петровны мы пошли к Грише, в «Ремонт обуви». Гриша кивнул нам и глянул на часы над полкой квитанций:
– В два закрываю. До января.
Сапоги на этой полке стояли с восемьдесят шестого года, и даже в декабре, когда Ксения со своими разбирала Гришины бирки, хозяина им не нашли. Фамилию на квитанции кто‑то когда‑то записал с ошибкой, и с этой ошибкой сапоги благополучно дождались следующего века. Но Гриша вспомнил, что сдавал их водитель с автобусного парка. Ксения дозвонилась в парк, и там вспомнили Колпакова, давно ушедшего на пенсию. Под Новый год он подрабатывал Дедом Морозом, и Дом быта как раз оказался у него между адресами.