– Лоты я приняла, – сообщила Лариса. – А кто ночью через мою витрину пойдёт, скажу вечером.
– Учтём, – кивнул Гладких.
Кирилл вышел следом за шефом, с пустыми коробками в руках, и до самой двери шагал строго по коврику. Дверь за ними закрылась без хлопка, а про крышку под прилавком Кирилл так и не вспомнил. Лоты «Ладьи» я отнёс в подсобку и разложил на той же полке, рядом с подушкой Лузгина и конём, с такими же бирками, как у всех.
Отоспавшись до половины пятого и наскоро поев, я на Жекиной «девятке» объехал Сенин подвал и «Меха», посмотрел лоты у их дверей и привёз обоих хозяев на Ильича сводить список ночи.
Без двадцати шесть за витриной было уже темно, и мороз искрился под фонарями на Ильича. Валентина Петровна, хозяйка «Мехов», заняла полприлавка. К ночи она одевается заранее и брошку на кофту приколола ещё дома. Квитанции трёх дверей она разложила перед собой и переписывала в список ночи, лот под лот, потому что объявлять ночью предстояло ей. Рядом сидел Сеня Пахомов, часовщик из подвала на Калинина, и сверял через часовую лупу в глазу свои квитанции на бланке мастерской. Он и так глуховат, а уж когда смотрит в лупу, не слышит вообще ничего. Лузгин сверял по листам нижние цены, Лариса за кассой считала дневную выручку.
Переписывала Валентина Петровна вслух, по привычке, и голос у неё был уже ночной, для объявлений, хотя слушали её пока только мы у прилавка.
– Подушка, сдатчик Лузгин, – читала Валентина Петровна. – Таз медный, под варенье. Два лота от перекупщиков, приняты на Ильича. Подстаканник, лот ведёт Беляев. Конь чугунный, Касли. Игрушка – лот магазина, лист за Максимом. Ложка детская, сдатчик – ООО «Ладья». Ступка латунная, сдатчик – ООО «Ладья». Ключ разводной, сдатчик – ООО…
На третьей «Ладье» она запнулась, дочитала две оставшиеся строки про себя и отложила ручку.
– Деточка, это что такое? – спросила Валентина Петровна.
Я выложил всё как было, про закон, про зиму и про суд, и ничего не смягчил.
– Это он тебе сказал? – прищурилась Валентина Петровна. – Он соврёт – недорого возьмёт.
– Тут не соврал, – ответил я. – При часах говорил. Может, и ошибается, только проверять – ночь потерять.
– Резонно, – одобрил Лузгин, не поднимая головы.
Листы «Ладьи» Валентина Петровна сдвинула на самый край прилавка, подальше от своих.
– Я ещё в ноябре сказала: кто «Ладье» чужое таскает, тот не через мою шапку, – отрезала Валентина Петровна. – А кто в самой «Ладье» это чужое скупает, тех и подавно не пущу. Они меня теперь ещё и судом из здания выживают, а я им, значит, дверь открывай? Нашли дуру.
– А Гриша? – поинтересовался Лузгин. – Он теперь тоже ихний.
– Гриша ходил и будет ходить, он ботинки носит, а не лоты, – отмахнулась Валентина Петровна. – Объявлять я ночью всё объявлю, голос у меня на всех один. А через «Меха» Гладких не пройдёт, и этот ваш, в пальто, тоже. И ты, Лариса, не пускай.
Тут она повернулась ко мне.
– Это я не тебе, Максим, – добавила Валентина Петровна. – Это им.
Сеня как раз вынул лупу из глаза и обнаружил, что все смотрят на него.
– Чего? – не понял Сеня.
Лузгин наклонился к самому его уху.
– «Ладью» ночью через себя пустишь? – спросил он погромче.
– Нет, милый, – ответил Сеня. – У меня на крючках ключи соседские. Тому, из телевизора, мимо них ночью ходить нечего.
– Ихние тоже оценивать? – Лузгин постучал карандашом по Ларисиной квитанционной книжке.
– Как всех, – ответил я.
Лузгин придвинул к себе листы «Ладьи» и принялся за них.
Приказывать хозяевам дверей я не вправе. А начни я уговаривать их пустить «Ладью», и при своих выйдет, что дверь ей открываю я сам, а Гладких ради этой картинки утром и приходил. Я повторил только то, что он сказал мне сам.
– Не пустит ни одна дверь – ночью молоток не ударит ни разу, – сказал я. – Ни по «Ладье», ни по коню, ни по Сениным часам, ни по вашим шапкам, Валентина Петровна.
– Через мою шапку «Ладья» не пройдёт, – стояла на своём Валентина Петровна. – А за свою витрину пусть Лариса сама решает.
Ларису я ни о чём не спрашивал, все и так повернулись к ней.
Лариса досчитала выручку, перетянула пачку резинкой и закрыла кассу.
– Сходится, – подвела итог Лариса.
Она постояла над закрытой кассой, будто там ещё могло что‑то не сойтись.
– Не хочу я знать, кто у меня ночью по витрине ходит, – призналась она.
Про маму Лариса всегда говорит тише, и сейчас тоже.
– Мамину витрину они заложить хотели, – сказала она. – А теперь я её сама на ночь закрою? Им на радость?
Лариса забрала у Валентины Петровны свою квитанционную книжку и положила на неё ладонь.
– Я у них утром приняла, – продолжила Лариса. – У меня принятое не выгоняют. Пусть ходят. С улицы, как покупатели, и по моим правилам.
Одной двери хватало. Раз Ларисина витрина «Ладью» пускает, молоток ночью ударит, и все вещи, что доверили мне люди, я выставлю. И решила это Лариса сама, своим законом торговки, а слушать, как она это решает, было приятнее, чем выиграть любой торг. А с проданных лотов «Ладьи» мне как хозяину торгов ещё и комиссия рублями пойдёт, по тому самому закону, который утром принёс Гладких.
Лариса нагнулась, вытащила из‑под прилавка крышку от большой утренней коробки, нашарила там же маркер для ценников и принялась печатными буквами писать правила для тех, кто ночью пойдёт через её витрину. Валентина Петровна заглянула ей через плечо и вслух прочла первую строку, «Ночью – с улицы».
– И наших? – уточнила Валентина Петровна.
– И наших. – Лариса дописала последнюю строку.
Крышку она скотчем прилепила изнутри к стеклу двери, под колокольчик, и всякий, кто ночью откроет эту дверь, первым делом прочтёт «Ночью – с улицы. Ноги вытирать. Без исключений.»
Валентина Петровна снова взяла ручку и подвинула ко мне список ночи.
– Расставляй, – сказала она. – Объявлять буду я, а порядок твой.
Лузгину я ещё на кухне обещал, что его подушка пойдёт первой, и единицу у неё поставил его же карандашом. Двойку получил подстаканник, потому что его хозяйке деньги нужнее всех, а в начале ночи у покупателей кошельки ещё полные. Пять строк «Ладьи» я пронумеровал последними, ниже Сениных часов и шапок «Мехов».
Нижней цены «Ладья» утром не назначила, пусть, мол, ночь скажет. Ну так ночь и скажет, только в самом конце. А до тех пор Гладких войдёт с улицы, вытрет ноги под Ларисиной картонкой и всю ночь просидит в зале, глядя, как торгуют на моём помосте.
Глава 9
Магазин Ларисы на Ильича закрылся для покупателей в семь, и к половине одиннадцатого я сидел в нём один, под лампой над кассой. Рядом со списком ночи остывал чай из ларька на остановке. Пирожок к нему я съел ещё по дороге. Днём я отоспался, голова была ясная, а до моих первых торгов оставалось полтора часа. Через открытую дверь подсобки от прилавка была видна полка с лотами. Всё было готово, кроме пустяка. Простояв столько лет за прилавком, о таком и не вспомнишь, прилавок‑то всегда под рукой. А лоты на торгах надо на что‑то ставить. Подают их на большом Аукционе помощники в чёрном, а у меня не было ни помощников, ни стола.
Стол нашёлся в Ларисином углу с мебелью, только это была табуретка. Кухонная, выкрашенная тем рыже‑коричневым, каким в восьмидесятые красили полы в подъездах, с ярлыком «400 ₽» на ножке. Я перевернул её вверх ногами и поставил на площадку своих настольных весов. Стрелка доползла до девятисот. Свои девятьсот я и положил в кассу, квитанцию тоже.
С тех пор как я продал голубую табуретку, которая вставала сама, всякую новую, что беру себе, я роняю на пол. Эта стукнула о доски и вставать даже не подумала, лежала себе, как лежала бы любая другая за четыреста рублей. Ну, за девятьсот.