Сорокина, едва я поднял гармонь, положила ладонь Кузе на локоть.

– Гармонь, – прочёл я лист. – Звуковые язычки не заменялись. Мехи неоднократно латали. Не дешевле пятисот тысяч. Получатель – Мухин Б. П.

Повисла над помостом и её плашка:

Предмет: гармонь.

Свойства предмета

Что делает: пока она играет, у всех, кто её слышит, ничего не болит.

Зарок: попросят сыграть – играй, и даром. Откажешь или возьмёшь за игру плату – станет простой гармонью.

Вторая цена: 330 очков.

Зал притих так, что стало слышно, как гудит зелёная лампа над столом «Квадрата». Что Хранительница прошлой ночью при всей очереди у Книги сказала про этот лот, шёпотом разошлось по залу быстрее любого объявления.

Мухин ждать себя не заставил. Встал, поднялся к Книге у края помоста и положил перед Хранительницей пачку в банковской ленте.

– Плачу при зале! – объявил Мухин так, чтобы слышали и на галерее.

Кузя проводил пачку взглядом до самой Книги и коротко кивнул. Платили при нём, как уговорено.

И тогда у стола «Ладьи» поднялся Кирилл.

– Ведущий, просим продемонстрировать присутствующим функционал лота, – попросил он вежливо. – Сыграйте, пожалуйста.

На «функционале» у Кузи дёрнулось плечо. Это слово он уже слышал из‑за своей двери.

– Для «Ладьи» – даром, – ответил я и надел ремень.

А ведь на этой гармони я за всю жизнь взял один аккорд, для пробы, у Кузи дома. Песню я учил на своей, с барахолки. Кнопки те же. Только гармонь чужая, обыгранная под Кузину руку.

Я растянул мехи и заиграл «Ой, мороз, мороз».

Шёл я по песне медленно, как по первому льду. Басы под левой рукой запаздывали, мехи ходили рывками, и первая фальшь вылезла уже на второй строке. Глаз на галерею я не поднимал, внимания мне и на одни пальцы еле хватало.

Зато с помоста мне было видно весь зал. Жека у стены распрямился и деловито ощупал поясницу. Кузя снял ладони с колен. У меня из ног ушла усталость, а на ногах я был с часу дня. И у Гладких за столом «Ладьи» вдруг разгладилось лицо. Значит, и у него что‑то болело. Что – я не знал, но запомнил. На Кузиной кухне под мою гармошку с барахолки у всех как ныло, так и ныло. А здесь, под Кузину, не ныло ни у кого, хоть играл я ничуть не лучше. Боль снимала гармонь, а не руки.

Бас во втором куплете лёг мимо, на соседнюю кнопку. Эту самую фальшь Кузя несколько часов назад у меня и ловил, брал мой палец и вдавливал куда надо. Теперь он весь подался вперёд и набрал воздуху. Не со зла, просто на кухне он привык поправлять меня раньше, чем я успевал доиграть такт. Рука Сорокиной сжалась у него на локте, но рот ему она закрыть не могла.

Фальшь я и сам услышал. Бросать песню было нельзя, это я знал от Кузи, а зачастишь, чтобы проскочить, – смажешь весь куплет. Я вернулся на такт назад и, глядя на Кузю, взял этот такт заново, медленно, так, как он ставил мне пальцы.

Кузя выдохнул без звука и зашевелил губами, считая такт вместе со мной. Дальше пошло легче, и до конца песни я ни разу не остановился.

Мехи сошлись. Стало тихо. Кузя положил ладони обратно на колени, Жека у стены охнул и снова согнулся, а Кирилл у стола «Ладьи» сел. Про зарок он спросил за сутки до торгов и при всех, чтобы правило огласила Хранительница и просьбу сыграть на лоте никто не назвал подножкой. За сутки, по его счёту, на гармони не выучишься, а Кузя на фальшь не смолчит. Расчёт был бы верный, если бы учить меня не взялся сам Кузя.

– Мухину. Пятьсот тысяч, – объявил я и ударил.

Надежда Аркадьевна пересчитала пачку и сделала запись. Мухин так и стоял у Книги, ему в руки я гармонь и отдал. Он взвесил её на ладонях, как тогда у Кузи, и играть не стал. А над его толстыми пальцами снова загорелось «480», Именной курс. Гармонь узнала своего человека.

Передача состоялась. Провёл: Беляев. +480 очков.

Второй раз за ночь строка вышла выше второй цены, и теперь по залу прошёл шорох, от стола к столу. Вторую цену гармони, 330 очков, весь зал прочёл на плашке ещё до песни, и над разницей никому не пришлось ломать голову. Тот мужчина через два стола опять привстал. И на этот раз сосед за рукав его не тянул.

Кузя проводил гармонь глазами, перевёл их на меня, помолчал и чуть заметно кивнул. Первый его кивок за ночь достался пачке Мухина, второй – мне, и второму я обрадовался куда больше.

– Я Серому стольник проспорил, – пожаловался от стены Жека, держась за поясницу. – Спорил, что Кузя тебя, Макс, у помоста и прибьёт.

Серый, не оборачиваясь, протянул к нему раскрытую ладонь.

– Ночь ещё длинная, – утешил я Жеку.

А мама с галереи показала мне большой палец, низко, у самых перил, чтобы не заметила Хранительница.

* * *

«Феликса» я достал из рюкзака сам. Машинка тяжело легла на кафедру, и я прочёл лист:

– Арифмометр «Феликс». Хозяин – Грачёв П. И., член Дома быта. Инвентарный номер магазина перечёркнут, рядом штамп «Списано» и номер акта. Получатель – Сорокина О. И.

Поднялся Гладких, а за плечом у него встал Кирилл.

Я ждал прежнего вопроса, а ответ на него лежал передо мной на кафедре. Сам ведь предложил Гладких у Книги спросить ещё раз, только вслух, и пообещал показать то же самое.

– Вопрос о лоте, ведущий, – начал Гладких мягко, так, чтобы слышал весь зал. – О штампе мы с вами у Книги уже говорили, я о другом. Написано на бирке не «отдать» и не «продать», а «считать». Дают посчитать – значит, на время. Петра Ильича хозяином в лист записали вы. Вы сами знаете, что прежняя хозяйка магазина отдала ему машинку насовсем? Или знаете это с его слов? При всём уважении к Петру Ильичу, дело давнее, а память в его годы – вещь переменчивая. Квитанцию я у Книги читал, её выписали с тех же слов.

Строка повисла над помостом сразу:

Вопрос задал: Гладких.

– Вопрос задан, – напомнила Надежда Аркадьевна, не поднимая головы от Книги. – Пока продавец не ответит по существу, молоток не упадёт.

Вопрос был новый, и хороший, на его месте я бы и сам такой задал. Что машинка считает честно, «Ладья» видела на оптовке своими глазами, туда Гладких и не бил. Он бил в одно слово на бирке и в дедову память. Если «Феликса» дали только посчитать, хозяин в листе записан неверно, как бы Пётр Ильич ни верил своим словам. Скажу «знаю» – совру, ведь когда Тамара Павловна писала бирку, меня рядом не было. Скажу «не знаю» – выйдет, что хозяина в лист я вписал наугад. Дед Грачёв сидел за нашим столом в шляпе, будто зашёл на минутку. Квитанция лежала у него во внутреннем кармане, застёгнутом на пуговицу, но доставать её было незачем.

– Скажу, что я видел сам, а что знаю со слов, – ответил я. – Сам я видел номер, штамп «Списано» и номер акта, вот они. Почерк на бирке похож на почерк Тамары Павловны, прежней хозяйки магазина. Её старые магазинные бирки я видел сам: их хранит в коробке из‑под монпансье её дочь, нынешняя хозяйка. Экспертизы я не проводил, но дочь тоже узнала мамин почерк. А что Тамара Павловна, отдавая машинку, сказала «Тебе, Петя, считать нужнее», я знаю только со слов Петра Ильича.

– А вот что я видел сам, – продолжил я и положил ладонь на «Феликса», – и этого не покажет ни одна бумага. Пётр Ильич принёс машинку к нам в магазин при мне. Дочь Тамары Павловны узнала её сразу: «Наш „Феликс“… Я на нём после школы считать училась». Так и сказала: наш. Подалась к прилавку, а руки не протянула. Если машинку давали только посчитать, забрать её назад вправе одна она. Не забрала. Приняла у Петра Ильича на комиссию как его вещь. А со своей вещи комиссию не берут.

Строка вопроса над помостом погасла.

Дед Грачёв квитанцию так и не достал, только тронул поля шляпы, глядя на меня. А Гладких сел и расстегнул пиджак, будто в зале вдруг стало душно. Кирилл у него за плечом со своей вежливостью больше не лез.