Три строки, и все три правда. Одиночки без Дома держались у дальней колонны, и от них, услышав свою фамилию, шагнул к помосту тихий мужчина в коричневом замшевом жилете поверх клетчатой рубашки. Лагутин, стало быть.

А плашка часов теперь повисла над помостом большая, рядом с листом, на весь зал:

Что делает: пока часы при тебе, тебе верят на слово.

Зарок: при часах не лги вслух. Каждая ложь – минута отставания. Отстанут на час – встанут навсегда.

Вторая цена: 1 380 очков.

Я глянул наверх, на своих. Мама стояла у перил галереи, а Нина рядом с ней смотрела на плашку над помостом и даже губами не шевелила.

Вопрос я продумал заранее, до последнего слова. Спроси я «Вы нашли?», и Гладких преспокойно ответит «Нашли в моём отделе». Чистая правда, по существу, и фамилии моей так никто и не услышит. А на «кто» у правды ответ один – я. Назовёт меня, и при всём зале выйдет, что пять лет он выдавал мою находку за свою, а с таким признанием в кресле главы не усидишь. Соврёт или откажется – обман зала, и «Ладья» лишится всех очков за год. Вот на этом я и сыграю. Врёт он или молчит, Молоток наш. А промолчу я сам, и через четверть часа Молоток уйдёт «Ладье».

Я встал из‑за стола Дома быта.

– Вопрос о лоте, Станислав Игоревич, – проговорил я тем голосом, каким на приёмке спрашиваю сдатчика, кто определял мастера. – Кто нашёл подпись под циферблатом?

Над помостом строка повисла сразу, я и рта закрыть не успел.

Вопрос задал: Беляев.

Выходит, первым мою фамилию рядом с этими часами написал Аукцион, а вовсе не Гладких.

– Подпись мастера нашли при вскрытии, в моём отделе, – ответил Гладких залу, с той же приятной улыбкой, с какой читал лист. – Заключение подписал я, как заведующий.

По столам прошло шевеление, у ближних закивали. Зал принял это за ответ. Правда от первого до последнего слова, и минут над часами не прибавилось.

Ловко вывернулся, ничего не скажешь.

– Где нашли, я помню, Станислав Игоревич, – поправил я. – Я спрашивал, кто.

Только правду мимо вопроса Аукцион за ответ не засчитал, и строка «Вопрос задал: Беляев» как висела над помостом, так и висела. Те, кто кивал, подняли на неё глаза и кивать перестали.

– Вопрос о лоте. Кто нашёл подпись под циферблатом? – повторила Надежда Аркадьевна, будто объявляла очередной лот.

Теперь Гладких с ответом не спешил. Он закрыл крышку часов, и в тишине щелчок долетел до самой галереи. Суетиться он не стал и даже на Кирилла не оглянулся. Стоял с часами в руке и выбирал, с виду спокойный, только большой палец прижимал крышку так, что побелел.

– На этот вопрос, Надежда Аркадьевна, я отвечать не буду, – сказал Гладких Хранительнице, а не мне.

– Это ваш ответ? – уточнила Надежда Аркадьевна.

– Мой, – подтвердил Гладких.

Глядя на часы у него в руке, я всё‑таки ждал, сдвинется строка над ними или нет. Она висела всё та же:

Отстают: 48 минут.

Сверху ни минуты. Гладких и тут обошёлся без вранья, просто отказался, и улыбаться залу на этот раз не стал.

Хранительница подняла от Книги голову.

– Дом «Ладья» отказался отвечать на вопрос о своём лоте, – объявила она. – Это обман зала. Лот не продан. Дом «Ладья» лишается всех очков, набранных за год.

Строка над помостом дописалась:

Передача не состоялась. Вопрос задал: Беляев. Ответа нет.

Табло на стене справа перестроилось:

Дом быта (Беляев) – 3 765

Ветров – 2 652

В самом низу, под всеми строками, повисло:

Ладья (Гладких) – 0

Гул прокатился по столам, головы повернулись к стене. Двое седых из «Квадрата» даже встали, чтобы получше разглядеть нижнюю строку.

– Ноль, – прочла вслух за нашим столом Валентина Петровна Горохова и поправила брошку на праздничной кофте. – Целый год – и ноль.

Гул стих, и строку над помостом все читали молча.

А мне хотелось влезть на наш стол и сплясать. Но я остался стоять, где стоял. Последнего удара ночи ещё не было, а до него в этом зале не пляшут.

Лузгин, член Дома с двадцать пятой ночи, сидел с краю нашего стола, и широкие руки с ободранными костяшками лежали у него на сукне. Утром после той ночи я сам сказал ему, что эти часы вскрывал я и подпись мастера под циферблатом нашёл тоже я. Теперь он хлопнул по сукну ладонью.

– Нашёл‑то Беляев! – гаркнул Лузгин на весь зал, как через рыночный ряд.

Хранительница даже головы не повернула, потому что Лузгин был членом Дома, а не гостем. А строка над помостом от его крика не погасла. Снять её мог только ответ продавца.

Возражать Лузгину никто не стал. Даже Мухин, который этой ночью первым откликался на всё подряд, смотрел на Гладких и молчал. Так что фамилию мою зал всё‑таки услышал, только от Лузгина. Но крик перекупщика – не признание, и Гладких понимал это не хуже меня. Своими устами он меня не назвал, а значит, завтра в городе ему будут верить, как верили вчера. Вот за что он отдал год. Отыграть его «Ладья», конечно, попробует. Пускай пробует, обыграю и в следующем ноябре.

И я сказал Гладких негромко, но так, чтобы слышал зал:

– Так и не назвали, Станислав Игоревич. Хотя «Ладье» дешевле было назвать.

Гладких не ответил. Он вернул рабочий молоток Надежде Аркадьевне, убрал часы под левый лацкан и спустился.

Лагутин у колонны всё не сходил с того самого шага к помосту, будто ещё на что‑то надеялся, и обратно к одиночкам отступил не сразу. Часы ему так и не достались, и над его рукой ничего не повисло.

* * *

Надежда Аркадьевна вернулась к кафедре и закрыла ночь одним ударом рабочего молотка.

Табло гасло снизу вверх. Первой ушла «Ладья» со своим нулём, за ней остальные, строка за строкой, а нашу, «Дом быта (Беляев)», я успел перечитать ещё разок, пока не потухла и она. Вместе с табло пропала и строка вопроса над помостом. Стена справа стала просто тёмной стеной, и быть ей такой до следующего ноября.

Небольшим отдельным ключом Хранительница отперла стеклянный футляр над кафедрой, вынула Молоток и повернулась к нашему столу.

– Дом быта, – позвала она.

Я поднялся на помост, и она вложила Молоток мне в руку, рукоятью вперёд. Деревянный, с латунным ободком, с виду ничем не лучше того, которым она только что била. В ладонь он лёг плотно, ободок холодил пальцы, а дерево было гладкое и сухое.

Его плашка повисла над помостом, на весь зал:

Предмет: Молоток.

Свойства предмета

Что делает: открывает торги у дверей Дома держателя в ночи, когда Аукциона в городе нет.

Зарок: на своих торгах не закрывай лот молотком, если знаешь, что в его листе неправда. Закроешь – уснёт до ноября.

Держит: Дом быта (Беляев). До последнего удара тридцатой ночи будущего года.

Сколько я ходил в этот зал, над футляром не висело ничего, ни одной строки, даже бледной. Молотку просто не хватало держателя.

Молоток был наш! Целый год, пока Аукцион где‑то в другом городе, я буду открывать свои торги у дверей нашего Дома. И в строке «Держит» стоит моя фамилия, а вписал её Аукцион, не Гладких. Прятать радость я не стал и, стоя на помосте, коротко засмеялся вслух.

Зубарева стукнула палочкой в пол, раз и ещё раз, и наши за столом захлопали, сперва вразнобой, а там и дружно. Кирилл у стола «Ладьи» времени даром не терял, раскрыл папку и переписывал зарок Молотка от руки, сверяясь с плашкой. Гладких рядом с ним глаз на плашку не поднимал. А Ветров в первом ряду на погасшую стену и внимания не обращал, он смотрел на Молоток у меня в руке.