Квитанцию я отдал Ларисе не из вежливости. Пусть лоты «Ладьи» принимает её магазин. Пускать ли ночью через свою витрину самого Гладких, решит она, только отказать тому, у кого сама приняла вещи, ей будет трудно. Пустит – торги состоятся, и дверь «Ладье» открою не я. И «своей рукой» я сказал тоже с расчётом. Ночью лист прочтут в зале, а кто в нём ручается, тому за свои слова и отвечать.
– Магазин у всех принимает. – Лариса достала из‑под прилавка квитанционную книжку.
Гладких вынул из внутреннего кармана свою ручку.
Плашки я разглядел сквозь картон ещё в дверях, и все пять были яркие. Кирилл снял с коробок крышки. Ту, что от большой, Лариса задвинула под прилавок, чтобы не мешала. Первой Кирилл подал детскую серебряную ложку, из тех, что дарят «на зубок». Покрутив её под лампой, я нашёл пробу, восемьсот семьдесят пятую. Граммов восемнадцать, пятидесятые годы, а вензель на черенке стёрт пальцами почти до гладкого. Над ложкой висела плашка:
Предмет: ложка.
Свойства предмета
Что делает: кого кормят с неё, тот доедает до дна.
Зарок: кормить только того, кто сам ложку не держит. Съешь с неё сам – ложка уснёт.
Вторая цена: 6 очков.
Прочитав, я не удержался от усмешки. Сколько поколений родителей уговаривали детей съесть ложечку за маму и ложечку за папу, изображали над тарелкой то самолёт, то паровоз, а решение всё это время лежало у кого‑то в буфете! Кормить с неё можно только того, кто ложку сам не удержит, малыша или лежачего, а самому есть с неё нельзя. И вот самая мирная вещь, какую я видел за последний месяц, приехала ко мне в коробке врага. Я положил ложку перед Гладких.
– Чьи? – спросил я, как спросил бы любого сдатчика.
– «Ладьи». – Гладких уже снимал с ручки колпачок.
– Откуда? – продолжил я.
– Куплено, – бросил Гладких и начал переписывать плашку в лист слово в слово.
Где и у кого куплено, я выспрашивать не стал. Эту дыру в листе я оставил нарочно. Ночью с пола спросят «откуда», и отвечать Гладких придётся вслух, при часах и при всём зале.
Дописав, он остановился над последней строкой листа.
– Кто ручается? – спросил я.
– Я. – Гладких расписался и выпрямился. Мне досталось одно это слово, остальное он говорил уже всему магазину, и пенсионерка у корзины перестала перебирать пуговицы. – Меня оставили главой. Так решила Вера Андреевна Лодыгина, хозяйка «Ладьи». А в Москве меня держат за то, что здесь мне верят на слово.
Гладких повернул лист ко мне и добавил тем же спокойным голосом:
– Я проиграл год, Максим, а не место. В следующем ноябре я снова спорю за Молоток.
Выходит, в тридцатую ночь он берёг не одно имя. Признайся он при всех, что находка моя, и верить ему на слово перестали бы, а в Москве, как он сам сказал, его за это и держат.
– Спорить будете в ноябре, Станислав Игоревич. А до тех пор – по квитанциям Ларисы Геннадьевны. – Повышать голос было незачем, тут и шёпот слышно на весь магазин.
Ларисе все эти речи писать не мешали, квитанцию она заполняла строку за строкой. Ложка, сдатчик – ООО «Ладья», за сдатчика – Гладких С. И. по доверенности, дверь – Ильича, «на 5.12». Дойдя до графы «Оценка магазина», она подняла ручку, и Гладких постучал своей по графе.
– Впишите оценку, Лариса Геннадьевна, – попросил Гладких.
– Нижнюю цену назовёте сами – впишем, как всем, – вмешался я. – А оценка у нас по торгам. Цену всем ставит ночь.
Лариса провела в графе прочерк.
– Нижней не будет, – решил Гладких. – Пусть ночь скажет.
Без нижней цены сдают от нужды или с расчётом, а нуждой тут и не пахло. На первую ночь «Ладья» шла ко мне проверять закон, и сколько за вещи дадут, ему было всё равно.
Дальше пошло своим чередом. Кирилл подавал, я смотрел, Гладких переписывал плашку в лист, а Лариса писала квитанцию.
Из большой коробки пришла ступка с пестиком, кило на два, с вмятиной на боку. Пестик стёрся до блеска там, где его держали, и на старой царапине у донышка металл светился жёлтым. Бронза дала бы красноватый отлив, так что латунь.
Разводной ключ оказался советский, губки стёрты добела, а на щеке выбита цена в рублях и копейках. Тогда цену выбивали на самом железе, чтобы никакой продавец её не накрутил, и нашему брату от такого недоверия до сих пор не по себе.
Машинка для стрижки была ручная, хромированная. Такой в моём детстве стригли во дворе на табуретке, и каждую третью прядь она не срезала, а выдирала. Но у этой ножи были без зазубрин и между зубьев ни волоска, так что выдирать она, похоже, давно разучилась.
Брал ли вещь Гладких, брал ли Кирилл, над рукой у обоих стояла только вторая цена. А под печатной строкой «Не продано – возвращается сдатчику» Гладких расписывался тоже, хотя на бланках его скупки такой строки нет.
– Надолго к нам? – спросил я, когда Лариса взялась за четвёртую квитанцию.
– На всю зиму, – отозвался Гладких и, не оборачиваясь, кивнул на Кирилла. – Дневной филиал теперь у него. И деньги на наши субботние торги тоже.
– Услышал вас. – Кирилл щёлкнул застёжкой папки.
Про филиал Кирилл, конечно, знал давно. Щёлкнул он от удовольствия, что это сказано вслух, при мне и при Ларисе, в магазине, чью витрину он собирался заложить кирпичом. Да и Гладких говорил не ради Кирилла. При чужих людях главой он назвал себя, а Кириллу отдал день. А я из этого обмена любезностями запомнил субботы. Днём по субботам у «Ладьи» теперь будут свои торги.
Тут к кассе подошла пенсионерка с горстью пуговиц и мотком ниток, и Гладких с недописанным листом пришлось ждать, пока Лариса отсчитает ей сдачу. Поглядывала она на него с сочувствием. Человек из телевизора, главный, а сам носит вещи на комиссию, – видно, прижало.
– Ничего, сынок, – утешила его пенсионерка. – У Ларисы честно берут, не то что внизу, в скупке.
– Знаю. – Гладких улыбнулся ей той самой улыбкой, с которой его показывали по телевизору.
Лариса так низко склонилась над кассой, пряча смех, что мне была видна одна её макушка. Кирилл, лишь бы не встречаться глазами с шефом, принялся изучать застёжку папки. Пенсионерка ушла со своими пуговицами, и к обеду эту историю будет знать весь её двор.
– А почему к нам, а не к себе в скупку? – спросил я, когда за ней закрылась дверь.
– Вещи идут к тебе мимо моей скупки, – ответил Гладких. – Сдатчицы сами рассказывают, где дороже. Через дверь скупки я попадал на Аукцион, пока он шёл. А до следующего ноября в зал ведут только двери держателя. Твои. Вот и хожу туда, куда ходят вещи.
Выходит, сдатчица с подстаканником и правда рассказала в скупке, куда понесла второй.
Последним Кирилл подал штангенциркуль в деревянном футляре. Я свёл губки и поднял его к лампе. Просвета не было, значит, его не роняли и не правили напильником, а риски на губках остались от настоящей работы. Пока мастер сам стоит у станка, с таким инструментом он не расстаётся.
Лариса выводила в пятой квитанции «дверь – Ильича». Гладких глянул на витрину с самоваром, и дальше у прилавка для него была одна Лариса.
– Уйди Молоток Ветрову, я бы это пережил, – заметил Гладких. – У Ветрова одна дверь, в центре. А встал Молоток у вас, Лариса Геннадьевна. В трёхстах метрах от моей скупки.
Лариса дописала строку, не поднимая головы.
Гладких закончил последний лист, расписался и застегнул пиджак на одну пуговицу.
– И ещё, – добавил Гладких. – «Тура‑Инвест» будет судиться с мастерами Дома быта. Это решено.
И сказал он это при Ларисе нарочно. Отказать «Ладье» я не могу, для того он закон с порога и выложил. Значит, сорвать ночь он рассчитывает руками хозяев моих же дверей. К вечеру про суд будут знать все трое, а «Меха» Валентины Петровны стоят как раз в том здании, за которое будут судиться.
– «Тура‑Инвесту» я сам предлагал встретиться в суде, Станислав Игоревич. – Я протянул ему квитанции.
Гладких убрал их во внутренний карман, даже не заглянув.