– Наследник увидит цены и захочет денег, – возразила Аглая.

– Он увидит, что почти всё у него в квартире – свалка, – объяснил я. – И что написал это человек, которого можно найти. Такой бумаге верят.

– И последнее, – продолжил я. – Вещи с буквами везите ко мне на ночные торги. Лист к вещи напишете и продадите её сами. Мне с продажи десятая, а долю магазину, где примут лот, я плачу из неё. Деньги получите той же ночью у кафедры, как за коня.

– Скупка платит сразу, – напомнила Аглая.

– По весу, – уточнил я.

– Что с буквами, то у меня теперь едет туда, – возразила она, кивнув на коробку у стены. – А железо оно и есть железо. «Деньги сразу» берёт мешок как есть. В металлоприёмке мне бы ещё чугун от алюминия полдня отделять.

– В коробку у вас попадёт только то, у чего буквы видно сразу, – ответил я. – А я, как на приёмке, открываю и закрытое.

Коробку эту она, похоже, завела после моих первых торгов, где узнала в лотах «Ладьи» свои вещи, сданные в скупку на вес. Но буквы Аглая видит, только когда вещь на виду, а сквозь крышку и ткань ей их не разглядеть. Чемодан при мне она отправила налево, не открыв. На этот раз ей повезло, над ним ничего не висело. Только везение это до первого такого же чемодана, над которым что‑нибудь да будет висеть, и тот уедет на свалку так же, нераскрытым.

– Про ваши десять процентов я поняла. – Аглая покосилась на чемодан в куче слева. – А кроме комиссии вам что с этого?

– Лоты мне нужны, – ответил я. – Ночные торги живут, пока на помосте есть что продавать.

Тут она в первый раз за весь разговор подняла глаза от блокнота.

– Первым смотрите – и себе откладываете? – спросила она в лоб.

– Что найду, достаю при вас, – ответил я. – Что везти на ночь, решаете вы, и выручка ваша. А я предлагаю вам взять за свои же вещи больше, чем даёт скупка.

Аглая помолчала и листнула блокнот назад, к двум столбцам, «скупка» и «ночь». Первой строкой в обоих стояла детская серебряная ложка из её мешка. Скупка взяла её в мешке, на вес, а на торгах заплатили за то, что ложка умеет.

– Давайте на одной квартире и попробуем, – предложила она. – Вещи там все мои, так что делить будем не вещи, а как их продавать. Какую часть куда – выберу сама. Одну сдам в скупку, как всегда. Другую посмотрите вы, для ночи, и что в ней найдётся с буквами, повезу к вам на торги, вам с этого комиссия. Потом сравним, сколько дала скупка, а сколько ночь. Даст больше ночь – следующие мои квартиры смотрите первым. Даст больше скупка – дальше смотрю сама, как смотрела.

Она провела под столбцами черту и вписала ниже «Эльмаш» и адрес, улицу в двух кварталах от Шефской.

Меня такая проба устраивала. Попадись мне хоть одна проснувшаяся вещь в той части, что пойдёт на ночь, и она перевесит все мешки с железом, которые уедут в скупку. А не найдётся у меня ни одной, и я проиграл, причём проиграл при ней. Делит‑то она сама и по незнанию может отдать скупке как раз то, на что я рассчитываю. Но ставил я не на одну ночь. Если её квартиры первым буду смотреть я, лоты у меня будут на все ночи до весны, и с каждого моя десятая.

– Договорились, – кивнул я. – Опись составлю на всю квартиру. Когда?

– Завтра в десять, – ответила Аглая. – Ключи у наследника.

Она кивнула шофёру на коробку, и тот поставил «НОЧЬ» в кабину, рядом с собачкой. Собачка кивнула и коробке.

Вечером я сварил в хозяйкиной кастрюле суп на два дня, до одиннадцати успел поспать, а там пора было и на смену.

* * *

В понедельник в десять я поднимался на третий этаж кирпичной пятиэтажки в двух кварталах от Шефской. Шёл я со смены, не заезжая домой. Банку супа съел ещё ночью за прилавком на Ильича, а не спал с одиннадцати вечера воскресенья. Наследник, внучатый племянник покойного, мужчина за сорок в куртке с меховым воротником, приехал из Верхней Пышмы и теперь возился с замком. Аглая стояла рядом, грузчики с пустыми мешками ждали пролётом ниже.

– А это ещё кто? – Наследник покосился на меня через плечо.

– Оценщик, – ответила за меня Аглая. – Опись вам напишет.

– И мне за неё платить? – насторожился наследник.

– Ни копейки, – успокоил я. – А что я с неё имею, там тоже будет написано.

Замок у старика был тугой, и, пока наследник с ним воевал, я оглядел квартиру сквозь дверь.

Пятиэтажки эти строили по одному чертежу, и где тут кухня, кладовка и балкон, я знал и без плана. Бледных было три, все низко, по одной в кухне, в кладовке и на балконе. Походили они на трафарет на мешке, который год пролежал в сыром подвале. От надписи одна тень осталась, и сквозь стену такую не прочтёшь. А яркая висела высоко, в коридоре, в двух шагах от двери, на уровне антресоли, и её я с площадки прочёл целиком.

Предмет: трамвай.

Свойства предмета

Что делает: кто утром пустит его по полу, перед ним весь день не закрываются двери – ни трамвая, ни автобуса.

Зарок: чашку за собой мыть самому. Оставишь другим – станет простой игрушкой.

Вторая цена: 8 очков.

Трамваем я езжу всю жизнь и знаю эту картину наизусть. Бежишь к остановке, двери закрываются у тебя перед носом, а вагоновожатая смотрит в зеркало, как ты бежишь. И на целый день всё это отменяла вещь, которая лежала на антресоли в двух шагах от меня! Я так и заулыбался на площадке, и наследник покосился на меня ещё раз. Сила была родня хромовым сапогам, у которых на плашке стояло «никуда не опоздаешь». Только сапоги не давали опоздать всю дорогу, а трамвай держал открытыми одни двери, и то лишь тому, кто пустил его утром по полу. А зарок у него был не трамвайный. Трамваю‑то всё равно, кто моет чашки. Это я себе отметил.

Все три бледные висели там, где старики обычно держат железо. А железо, я знал, Аглая сдаёт скупке.

Квартира оказалась однокомнатная и опрятная. Старик жил один и порядок держал до последнего дня. Ботинки стояли на полке носами к стене, кухонное полотенце висело сложенным вчетверо. Наследник прошёл по комнате с пакетом, выгреб из ящика серванта документы и фотографии и на остальное махнул рукой: «По договору».

Сервант был заставлен стаканами в мельхиоровых подстаканниках, а среди них стояла одна‑единственная кофейная чашка, тонкая, с рельефом по краю, без пары. Я взял её, как беру всякую вещь на приёмке. Ручку когда‑то отбили и посадили на латунный хомутик с двумя заклёпками. Ставила его точная рука. Так собирают механизм.

– Дед кофе не пил, – сказал наследник у меня за плечом. – Давление.

«А чья тогда?» – чуть не спросил я, но наследник уже повернулся к Аглае, и чашку я поставил обратно.

– Во вторник в три за ключами, – предупредил он Аглаю и ушёл с пакетом.

Аглая обошла квартиру сама, быстро и по‑бригадирски. Заглянула в кухню, толкнула дверь кладовки, вышла на балкон и вернулась.

– Кухня, кладовка, балкон – скупке, как всегда, – разделила она. – Комнату и коридор смотрите вы. Где железо, там мои деньги.

И со своей стороны она была права. Железо ей верные деньги, а тряпки и книжки всегда в убыток, потому что свалка платная. Яркая из коридора пришлась на мою часть, на ту, что для ночи, а все три бледные ушли в скупку. Над чем они висят, мне всё‑таки хотелось знать, и по её половине я прошёл за Аглаей следом, только вчитываться не стал, при ней такое сразу бросилось бы в глаза. В кухне это оказалась чугунная орешница на полке над плитой, форма для печенья «орешки», которую ставят на газ. Дверь кладовки подпирала гиря‑пудовка. А на балконе к старому ящику были привинчены слесарные тиски.

– Старый чугун и инструмент в мешок не кладите, – посоветовал я. – Сковороды, гирю, тиски на рынке берут в разы дороже, чем по весу. Сдайте отдельно.

– Отдельно – это объявление, звонки, ещё одна ходка и неделя, пока кто‑нибудь приедет. – Аглая уже показывала грузчикам на кухню. – Мне деньги сразу. И раздел мой.