«Амфибию» я снял ещё на крыльце и сунул в карман. Народ шёл в скупку без перерыва, и при часах мне пришлось бы встречать у двери каждого. А встречать тут и без меня было кому. У входа с планшетом стоял Кирилл в своём верблюжьем пальто. Уши у него на морозе горели, но шапку, видно, в «Ладье» до сих пор не согласовали. Кирилл отмечал сдатчиков и как раз разъяснял мужику с рюкзаком:
– Держатель ночных торгов собирает зал раз в пять ночей, и сдатчик там при всех отвечает, откуда вещь. У нас расчёт производится в день продажи, и вопросов по происхождению мы не задаём.
Мне он только кивнул, в планшет вписывать не стал. Сдавать я ничего не сдавал, пришёл смотреть.
Скупку внутри было не узнать. Прилавок отодвинули к стене, вместо кафедры поставили конторку, а перед ней три ряда стульев, и для первых торгов народу набилось прилично, человек двадцать пять. Были тут пенсионеры с сумками на коленях, гаражные мужики в ватниках, двое перекупщиков с моих ночных торгов. Аглая сидела с краю, с пакетом на коленях, и блокнот уже раскрыла. Лагутин в коричневом замшевом жилете устроился во втором ряду. Когда в двенадцать к конторке вышел сам Гладких, Лагутин смотрел ему не в лицо, а под левый лацкан, и я его понимал. Там лежали часы Сизова, которые в тридцатую ночь Лагутину так и не достались.
– Сегодня продаём то, что нам сдали, по цене, которую дадите вы, – объявил Гладких залу. – Деньги сдатчикам – сегодня.
А строка над его часами под лацканом висела всё та же:
Отстают: 48 минут.
С тридцатой ночи к ней не прибавилось ни минуты. Выходит, при часах Гладких не врёт, а за то, о чём он промолчал, часы минут не берут.
Первым лотом он объявил тиски слесарные, и уж их‑то я узнал бы где угодно. Сам описывал их на балконе Аглаиной квартиры, где они сидели привинченные к старому ящику и спали под бледной плашкой. Ту половину квартиры, с кухней, кладовкой и балконом, скупка взяла по весу. А теперь плашка над тисками горела вовсю:
Предмет: тиски.
Свойства предмета
Что делает: что в них зажато, не сдвинется и не треснет, пока сам не отпустишь.
Зарок: живое не зажимать.
Вторая цена: 8 очков.
Знающих я пересчитал по лицам. Аглая, Лагутин, оба перекупщика и женщина в лисьей шапке из моего ночного зала. Плашку видел и гаражный мужик в ватнике. По нему и не скажешь, только выпрямился он сразу.
– Сталь, губки родные, ход не разболтан, – перечислил Гладких. – Семидесятые годы. Проверить можно руками.
О том, что написано над тисками, он не сказал ни слова.
Пока он говорил, на вешалке с лотами съехало с плечиков чьё‑то пальто, и шов на плече ушёл набок. Мимо как раз шла Марина. Их с Платоном я знал по юбилею Марининой матери, где Марина, не вставая из‑за стола, зашила ей разошедшийся шов. Она вернула пальто на плечики, одним движением расправила, и шов лёг на место, будто и не съезжал. Гладких между двумя фразами о тисках глянул на её руки, коротко, один раз, и продолжил. Я тоже успел посмотреть, пока пальто было у неё в руках. Числа над ними не было, пальто без плашки, просто пальто. Марина отошла к Платону, стоявшему у двери, и тот кивнул мне поверх голов. А Гладких откуда знать, что у неё руки швеи?
Гаражники открыли торг с двух тысяч, потом дали две пятьсот, и за тиски без плашки цена была бы честная, барахолочная. Перекупщик с моих ночных торгов, не вставая, бросил «пять». Лагутин тихо ответил «двадцать». И тут поднял руку тот самый мужик в ватнике, что выпрямился, увидев плашку:
– Пятьдесят.
Гладких опустил молоток.
– У меня деталь на станке по полдня стоит, – объяснил мужик соседу, который на него вытаращился. – Сдвинется на волос – брак, а она дороже этих тисков. Наличкой отдам, сейчас.
– У меня зять за пятьдесят «Ниву» брал, – шепнула в первом ряду пенсионерка соседке. – Правда, без мотора.
Аглая‑то знала, откуда тиски. Она записала в блокнот «3 600 – половина», а под этим «50 000 – тиски», и ручка у неё замерла над страницей. Я ждал, что сейчас Аглая встанет и выскажет «Ладье» всё, что думает. Но она глянула на пакет с примусом у себя на коленях и только сжала губы. Примус ей ещё предстояло сдавать той же конторке. Кирилл вбил сумму в планшет.
Гладких протянул ему молоток и сказал залу, уже застёгивая пальто:
– За тиски отвечаю я, сам проверял. А остальное принимали вы, Кирилл Андреевич, вам и вести.
Второго лота Гладких даже дожидаться не стал.
Кирилл повёл ровным офисным голосом, будто зачитывал условия кредита:
– Позиция два. Ложки столовые, шесть единиц. Серебро, проба стёрта. Со слов сдатчика. Старт – три тысячи.
Первым поднял руку пенсионер в каракулевой шапке.
– Можно лот в руки? – попросил я. В совпадения, при которых проба стирается на всех ложках разом, я не верил.
Помощник Кирилла принёс ложки.
– Мельхиор это. – Одну ложку я развернул черенком к пенсионеру, пусть читает сам. – Клеймо видите? «МНЦ». Медь, никель, цинк, по‑учёному нейзильбер. Серебро так не клеймят.
Пенсионер нацепил очки, разглядел три буквы и повернулся к Кириллу.
– А написано – серебро, – возразил он.
– Продаётся по описанию сдатчика, – сообщил Кирилл, не поднимая глаз от планшета.
– Ну так пусть сдатчик по описанию и покупает, – рассудил пенсионер и опустил руку.
Других рук не поднялось. И Кирилл перешёл к следующей позиции, так и не поправив лист. Я бы у себя ночью такой лот не закрыл, с кривым‑то листом. А здесь его просто никто не купил.
Через полчаса Кирилл объявил перерыв. Ряд с табличкой «Железо» тянулся вдоль стены, и мы с Аглаей, не сговариваясь, пошли по нему. Орешница чугунная, форма для печенья, – 600 ₽ Гиря‑пудовка – 1 200 ₽
– Моя. – Аглая тронула орешницу пальцем. – Я её по весу сдала.
Над орешницей и гирей висели те же бледные плашки, что в квартире. Тиски в скупке проснулись, а эти так и спали. В описи я сам ставил им цену и сам писал, что себе из неё ничего не беру. Только теперь скупка выставила обе вещи всем, по ценнику дороже моей же оценки, и тут я такой же покупатель, как любой в этом зале.
Гирю я подхватил за ручку, и пудовка тут же перекосила меня на один бок, а орешницу я зажал под мышкой. Аглая ушла к конторке сдавать примус, и уже от стола у входа я слышал, как она объявила Кириллу на весь ряд:
– Мне сегодня аккумулятор брать, а ребятам под Новый год премия нужна. Так что не тяните.
Стол у входа назывался «Всё по 50», и в его ящиках вперемешку валялись крышки от банок, катушки ниток, школьные линейки, одинокие варежки и прочее добро чужих сдатчиков. Пенсионеры проходили мимо, даже не глядя. А я поставил гирю под стол, орешницу – на неё, встал над ящиками и чуть не присвистнул: в этом добре бледнели плашки.
Из‑под крышек торчала ручка алюминиевого половника – столовского, мятого, с выбитым «ОП», то есть общепит. Я вытянул его, и блёклые, как на чеке трёхлетней давности, буквы над ним кое‑как сложились в строки:
Предмет: половник.
Свойства предмета
Что делает: сколько ни разливай – хватит на всех, кто ждёт.
Зарок: себе – последнему.
Вторая цена: 5 очков.
Половник я отложил на край стола. Я полез под катушки, туда, где бледнела вторая плашка, и нашёл роликовый стеклорез с деревянной ручкой. Ролик был стёрт, но под ногтем провернулся.
Предмет: стеклорез.
Свойства предмета
Что делает: режет по задуманной черте, стекло мимо черты не трескается.
Зарок: резать только на замену разбитому.
Вторая цена: 6 очков.
Третьим под руку попался деревянный грибок, из тех, на которые бабушки натягивали пятку носка. По шляпке у него шла трещина. Буквы над ним были такие бледные, что разобрать их получилось, только поднеся грибок к самым глазам: