Зачем «Ладье» на моих торгах сдатчик с открытой квитанцией, гадать не пришлось. Посреди торгов такой встанет и заявит, что строку «Вещь не моя. Продать велели» ему никто не показывал, а мне потом поди докажи обратное.

– Квитанция Тюрина у меня не закрыта, – предупредил я Кирилла. – А пельменница, что он сдавал, сегодня идёт лотом. Строку из этой квитанции я во вторник читал вслух. Пока не полночь, его ещё можно увести.

– Сдатчику не оглашали, – возразил Кирилл, не задумываясь. – Оглашали третьим лицам.

Сам он, похоже, в это верил. Тюрин стоял у него за плечом, смотрел в пол и молчал.

– Тогда в зале и договорим, – ответил я и долил себе чаю.

Кирилл переложил планшет под другую руку, но Тюрина к двери не повёл.

В полночь Молоток потянул мою руку к стеклу, и коридоры открылись у всех дверей Дома разом. Капитолина Фроловна вошла в зал первой, из Сениного коридора, в той же мужской кроличьей шапке. Прошла она прямиком на первую лавку, на самое удобное место, как в трамвае к окну, и ладонь по привычке держала у рта. Таня села рядом. Правый рукав пуховика у неё был в муке до самого локтя. Тюрин поднялся на галерею и встал у перил один, в рабочей куртке среди чужих пальто. Капитолина Фроловна и с такого расстояния его углядела, и Игнашка отвёл глаза.

Пельменницу Сеня выложил на табуретку к остальным лотам, вплотную к кафедре. До первого удара вещь можно подержать, если кивнёт держатель. Сначала я кивнул Тане с Капитолиной Фроловной. Таня взялась за алюминиевый край с одной стороны, Капитолина Фроловна – с другой, и пельменницу они подняли вдвоём, будто уже несли к столу. Потом подержать попросилась пожилая пара с третьей лавки, старик в толстых очках и старушка с клубком в сумке, и им я тоже кивнул. Со своим мнением я лезть не стал, выбирала хозяйка.

А хозяйка на пельменницу и не глядела, она приценивалась к рукам.

– Таньке, – сообщила она мне по секрету, на весь зал. – Пятнадцать тыщ.

– Тш‑ш! – зашипел на неё с соседней лавки Сеня, вдвое громче. – Капа! Рано!

По лавкам пошли улыбки. Я бы и сам выбрал Таню, с её рукавом в муке до локтя.

Лупа лежала на той же табуретке. Оправа латунная, ручка вытерта пальцами до тёплого блеска. Плашка над ней висела яркая. Гладких протянул к лупе руку, но на полпути задержал её и повернулся ко мне. Я кивнул. Подержать – пожалуйста.

Лупу он взял не так, как берут сувенир. Ухватил за самый конец ручки и сразу развернул стеклом вниз, будто под ним уже лежала вещь, – и над рукой у него повисло «40». У меня внутри так всё и скисло. Из всего зала своим этой лупе оказался не кто‑нибудь, а Гладких.

Вихарева поднялась с лавки и подошла к кафедре, а с каким решением, по лицу было не разобрать.

– Ему? – спросила она тихо, глядя, как Гладких держит лупу. – Муж его по телевизору на первой минуте выключал.

Гладких, если и расслышал, лупы из руки не выпустил.

– Лот ваш, – ответил я вслух, чтобы слышали и Гладких, и лавки. – Вы его поручили, вам и решать. Отказать вы вправе любому.

Вихарева подумала, щёлкнула замком ридикюля и вынула свёрток. В нём лежало пресс‑папье, брусок тёмно‑зелёного уральского камня с резным листком по краю.

– Чья это работа? – спросила она и протянула пресс‑папье Гладких.

Гладких навёл на камень лупу. Смотрел он недолго, и лицо у него сделалось будничное, рабочее. Такого лица я у него по телевизору не видел.

– Вихарев, – ответил он. – Хорошая работа. Его камень через мои экспертизы не раз проходил.

Её мужа он, может, и не встречал, а руку знал. Вихарева молчала дольше, чем мне хотелось бы.

– Муж резал, – сказала она наконец, уже мне. – И держит он её правильно, как муж держал. Пусть берёт.

Гладких вернул ей камень, а лупу положил обратно на табуретку.

– По данной позиции «Ладья» готова… – начал было Кирилл, приподнимаясь.

– Не позиция, молодой человек, – поправила Вихарева, даже не обернувшись. – Лупа.

Хозяйка клубка с третьей лавки прыснула в свою сумку. Кирилл сел и что‑то отметил в планшете.

Начали мы с пельменницы. Я взял лист и стал читать:

Пельменница алюминиевая, соты, со скалкой.

Что делает: налепленное в ней не слипнется и не разварится, пока лепят двое.

Зарок: на одного не лепить.

Вещь спит, в деле не проверено.

Откуда: Калинина, пятый этаж; на донышке гвоздём – «КАПА САЖИНА».

Лот шёл по поручению хозяйки, бланк с её подписью лежал тут же, на кафедре. А квитанция Тюрина, так и не закрытая, всё дожидалась своего часа у меня в блокноте. Вот и дождалась.

– Игнат Тюрин, – позвал я. – Подойдите к кафедре, квитанция‑то ваша.

Тюрин спускался медленно, держась за перила. У кафедры он покосился на лавку «Ладьи», и Кирилл кивнул ему, коротко, одним подбородком.

– Сдавал я, – заговорил Тюрин хрипло, глядя мимо меня в зал. – Содержание квитанции… до сдатчика доведено не было. – Слова у него выходили чужие, будто он читал их с бумажки, которой при нём не было. – Держатель утаил. Ручка у него в квитанции строку вывела, а мне он её не показал. И по этой строке вещь у меня не принял, а отдал соседке.

«Держатель» он выговорил с нажимом, чтобы ни одна лавка не перепутала, о ком речь. Зарок «Паркера» велит показать другой стороне до подписи всё, что проступило. А сегодня через мой помост шли вещи Вихаревой и Аглаи, и обе сидели в зале и слушали.

– Это что ж, – спросила мужа старушка с клубком, – и нам так напишут, а показывать не станут?

– Игнашка, – шёпотом ахнула в ладонь Капитолина Фроловна и стала подниматься с лавки. – Дак я ж тебя пельменями кормила…

– Сидите, Капитолина Фроловна, – попросил я. – Обвинили меня, я и докажу.

Она поглядела на меня, потом на Игнашку, села и вернула ладонь ко рту.

– Хозяйка лота вон, на первой лавке, и поручение её рукой, – ответил я. – Строку из этой квитанции я во вторник трижды прочёл вслух по телефону, Сене в подвал, а Сеня повторил её на весь подъезд. А не закрыта квитанция потому, что сдатчик ушёл, не подписав.

– Кто ручается? – спросил Кирилл со своей лавки. Сидящим внизу положено по одному вопросу, и свой он потратил с толком.

Сеня поднялся во весь свой небольшой рост.

– Три раза читал! Я глухой – и то расслышал! – Он ткнул пальцем в сторону первой лавки. – Подъезд‑то её. Весь подъезд и слышал. А Игнату я её на лестнице сам проорал!

Водитель хлебного фургона хохотнул в кулак, следом заулыбались лавки. Капитолина Фроловна закивала, не отнимая ладони ото рта.

– Позвольте, – снова поднялся Кирилл. – Оглашение – не ознакомление.

– Вопрос был один, Кирилл Андреевич, – напомнил я.

Кирилл сел.

Пока у зала были только мои слова да слова моего же свидетеля. Против обвинения, брошенного вслух при всех, этого маловато. Я вынул из блокнота квитанцию, положил на кафедру и рядом свою шариковую. Ручка самая простая, зато моя, и сила «Паркера» в ней работает. Закрою квитанцию – проступит то, что утаила любая из сторон, почерком того, кто утаил, – хоть бы и моим. Только прятать мне было нечего. Строку во вторник я показал Тюрину честно, под лампой, а читать её или жмуриться – решал уже он. И на лестнице он прошёл мимо Сени молча.

– Квитанция у нас с вами общая, – предложил я Тюрину. – Здесь вдвоём и закроем.

Откажись Тюрин теперь, после собственного обвинения, – и зал решил бы, что он солгал. Тюрин остался у кафедры. Гладких тоже поднялся со своей лавки и подошёл. Про ручку он был наслышан давно, а случай посмотреть на такую своими глазами выпадает не каждую ночь. Кирилл двинулся следом.

Под чертой я написал: «Лот от сдатчика не принят».

Ручка на точке налилась тяжестью, и я отвёл её от бумаги. Буквы поползли под моей строкой, на чистом, крупные, кривые, с чужим наклоном. Тот же наклон, что во вторник у строки «Вещь не моя. Продать велели».

«Слышал. На лестнице».

Ниже бумага осталась чистой. Моей рукой не вышло ни буквы.