– На наших торгах продавец получил бы за такую позицию её цену, – бросил Кирилл в лавки. – Тысячами. Мы платим за вещь, а не за…

– А на моих торгах покупателя называет продавец, – ответил я. – Ваши пятьсот тысяч слышал и Герман Львович, и весь зал. Выбрал он Клавдию Семёновну и свою цену.

Лузгин кивнул над стаканчиком, и Кирилл договаривать не стал. Ночь закрывают одним ударом, без слов, и я ударил. Было без двадцати три. Мухин унёс метроном. Кадку отрядные отнесли Жеке к машине и вернулись, перекупщики и «Ладья» ушли коридором. В зале остались Ксения с ребятами, Валентина Петровна, Жека и дед.

Отрядные деньги с кафедры я отдал Ксении вместе со своей долей, без одних четырёхсот рублей двери, а доли Аглаи и Ветрова убрал в кассу, Ларисе по квитанциям. Ксения пересчитала деньги, убрала в конверт и только тогда сказала вполголоса:

– До тепловизора пять четыреста.

– Это ещё одна вещь, – ответил я. – Буду искать.

Ксения молча посмотрела на порог, где уже никого не было. Застегнулась на ходу и ушла, к девяти ей было заступать.

Пока её ребята примерялись к камину, я подошёл к Валентине Петровне и заговорил об аренде:

– С января Дом платит десять тысяч в месяц за Сенину дверь. Не потянет Сеня аренду – съедет с ключницей, и та дверь закроется.

– За дверь? – переспросила она так, что ребята у камина обернулись. – Да через Сенину дверь к нам вся Калинина ходит! Капитолина Фроловна с пельменницей, бабушка с часами – все его коридором. Закроется – им до нас по морозу не дойти. Плати, я не против.

– С января, – пообещал я.

Камин я повёл через её шапку в «Меха», и Валентина Петровна ушла с нами своей дверью. Жека нести не взялся. Он держался за поясницу так же, как в тот раз после сундука, зато командовал:

– Углом заводи! Ниже бери! Чё вы его как пианино!

– Сам бы и нёс, – заметила ему Валентина Петровна.

– Спина, – с достоинством ответил Жека и взялся за поясницу второй рукой.

Когда я вернулся, Грачёв стоял у витрины с сумкой, в которой теперь лежала кофемолка, и держал палец на помятом кране самовара. Крана я не тронул. Последние руки на нём я прочёл давно, это были руки Тамары Павловны, а адреса на руках не пишут. И «чей был» спрашивать не стал, на этот вопрос у деда однажды уже не нашлось ответа. Я спросил его как приёмщик приёмщика:

– А что с ним в той куче ещё лежало, Пётр Ильич?

– Чугун, – подумав, ответил Грачёв. – Решётки с окон. Шпингалеты медные, много, я их отдельно в ящик ссыпал. Центнера на три всё. – Он постоял над краном, а я помалкивал, чтобы его не сбить. – Дом ломали. На Малышева, старый. Где часовщик был. Машина с объекта пришла, шофёр знакомый, он мне со сносов возил. Я лом принимал. Дом не разбирал. А она мне…

И замолчал на полуслове, глядя в стекло. Память ушла, как уходит трамвай, когда до остановки остаётся два шага.

«На Покровском проспекте – на Малышева, по‑нынешнему», – говорила Нина про мастерскую Ефима Сизова. А Сеня при мне сказал, что Сизовых знают все часовщики в городе. Часовая на Малышева была не одна, и одна строчка стариковской памяти ещё не ответ, чья это вещь. Но с такой строчкой к Нине как раз и идут.

Держать деда я не стал.

– Завтра у Клавдии Семёновны, может, и вспомнится, – сказал я. – К половине второго. Жека, привезёшь?

– Привезу, чё, – отозвался Жека от двери.

Он повёз деда, как всегда, до шлагбаума, а дальше Грачёв пошёл за своим клубком сам.

До утра я остался у кассы один.

Твой счёт: 3 078 очков. Следующая ступень – на 4 000 очков.

Силы мне ни одна вещь этой ночи не оставила, ни одну я не пробовал в деле. Зато до ступени оставалось меньше тысячи очков! С такой мыслью и до утра досидеть не беда, хотя спать хотелось зверски.

В девять Лариса вошла с мороза с пакетом пирожков, и один, с капустой, я съел, пока она вешала пальто. Проходя мимо витрины, она глянула на самовар, как глядят на своё. Что вспомнил ночью дед, я ей пока не сказал. Было у меня одно предположение, а на её давний вопрос, чей был самовар, я хотел ответить наверняка.

Выручку ночи Лариса разложила по стопкам, прошлась по ним карандашом и на десятке задержалась.

– Десять рублей, – хмыкнула она. – Это мне дверь за кофемолку заработала? В рамочку повешу.

Долю двери с камина, четыреста рублей, она отложила для Ксении сама, я и спросить не успел.

– С поисковиков за дверь не беру, – отрезала Лариса.

Деньги за метроном и кадку она сверила отдельно, по Аглаиным квитанциям.

– Деньги её, тут спору нет, – вздохнула Лариса. – А жалко. Такие вещи она теперь «Ладье» понесёт, а не нам.

– До праздников, – ответил я. – Опись у неё всё равно моя.

Лариса написала на конверте «Брусницыной, 43 200». Тридцать тысяч за метроном и восемнадцать за кадку, без десятой, что берут торги. Конверт она сунула под лоток кассы. Придёт Аглая – по квитанциям и получит.

Про Сенину дверь я сказал ей то же, что ночью Валентине Петровне, и что та согласна.

Лариса стала загибать пальцы, вспоминая вслух, кто за декабрь ходил к нам через Сенину дверь. Загнула все пять пальцев, прикинула, во что обошлось бы остаться без такой двери, и сняла очки.

– Ладно, – решила она. – Только в январе покажешь мне эту ключницу.

– Покажу, – усмехнулся я. – В первый же день.

* * *

До двенадцати я отсыпался на Победы. Проснувшись, позвонил Клавдии Семёновне, только чтобы сказать, что буду к половине второго. Телефон у неё спаренный, и о вещах по нему не говорят. Ветрова я тоже позвал, у меня к нему был разговор. Нине я позвонил следом и спросил, не в том ли доме на Малышева, что ломали, держал мастерскую её прадед. Нина знала только Покровский проспект, а что стало с мастерской после революции, в семье не помнили. Чашку Клавдии Семёновны, завёрнутую в газету, я забрал с подоконника. Грачёва Жека привёз, как уговорились. «Амфибию» я снял ещё на лестнице и сунул в карман. Мы с дедом сели за круглый стол вместе, а Ветров остался в прихожей, в пальто.

– Две субботы так простоял и пальто не снял, – сказала Клавдия Семёновна, повернув голову к прихожей. – Отец ваш тоже так стоял, с палкой. Порода.

– Здравствуйте, – подал голос Грачёв.

– Петя? – Клавдия Семёновна замерла. – С бутылок?

Двое стариков узнали друг друга раньше, чем я успел кого‑нибудь представить.

Грачёв вынул из сумки кофемолку, развернул полотенце и поставил её на скатерть.

– Пятьсот рублей, – сказал он. – Я за неё отдал.

Клавдия Семёновна сходила к серванту, вернулась и положила перед ним пятисотрублёвку. С её гордостью она и Колину вещь даром не взяла бы. А после повернула голову к прихожей и долго не отворачивалась. Эти пятьсот она, похоже, узнала. Ровно столько Ветров летом неделю у неё выторговывал. Ветров отвёл глаза. Грачёв убрал пятисотрублёвку в кошелёк. Вслух никто ничего не сказал.

Я развернул газету и поставил на скатерть чашку.

– Это вам подарок, Клавдия Семёновна, – сказал я. – От Брусницыной. Она просила передать, что сервиз должен быть полный.

Клавдия Семёновна взяла чашку, и пальцы узнали Колин хомутик раньше неё самой. Она подержала её на ладони, отнесла к серванту и поставила на шестое, пустое блюдце.

– Подарок возьму, – сказала она.

Она подвинула к себе кофемолку, открыла банку с зёрнами, и над банкой встал запах.

– Кому молоть? Герман Львович, вам? – спросила она в прихожую.

– Благодарю вас, Клавдия Семёновна. – Ветров в прихожей потянул носом воздух. – Мне вполне довольно запаха.

– Отец ваш двадцать лет тут одним запахом обходился, – фыркнула она. – Династия.

И повернулась ко мне.

– Мне нельзя, – сказал я, пока она не спросила. Своих вещей с зароками у меня хватало, и рисковать любой из них ради угощения я не собирался.

– Опять со своими порядками, – проворчала Клавдия Семёновна и налила мне чаю.