Колпаков влетел без двадцати час, в красном кафтане и с мешком через плечо, и ватная борода у него съехала на подбородок.

– Это вы звонили? – обрадовался он Ксении. – А я‑то думал, из агентства, Снегурочку потеряли!

Паспорт он искал в мешке. Сначала на прилавок перед Гришей лёг пластмассовый заяц, за ним мандарин и коробка конструктора, и я заподозрил было, что паспорт тоже кому‑то подарен, но нашёлся и он, на самом дне. Гриша сверил его с квитанцией по буквам, на ошибке в фамилии хмыкнул и только тогда снял сапоги с полки.

– Сколько сверху? – Колпаков полез за бумажником.

– По квитанции, – отрезал Гриша, взял, сколько там было написано, а лишнее подвинул обратно.

Колпаков сгрёб зайца с конструктором в мешок, сунул туда же сапоги и затоптался у прилавка. Сапоги, значит, в мешке, а ботинки на нём промокли насквозь ещё на прошлом адресе, и под ними уже натекла лужица.

– Мне ещё три адреса до шести, – спохватился Колпаков и подхватил мешок.

– Переобуйтесь здесь, – предложил я.

Колпаков покосился на свои мокрые ботинки и сел на Гришину табуретку. Гриша, не поднимая головы от квитанции, буркнул:

– Набойки свежие, на снегу поедете. Шагом.

– Это пока снег? – уточнил Колпаков, натягивая второй сапог.

– Насовсем, – ответил я. – Не бегайте в них, даже по адресам, даже к автобусу. Побежите хоть раз – станут простыми сапогами.

– Простыми, значит. – Колпаков хмыкнул, как над приметой, и притопнул каблуком. – Ну, я сорок лет за автобусами не бегал. И в этих не побегу.

Уже в дверях, переобутый, Колпаков вспомнил про мандарин на прилавке и сунул его мне.

– С наступающим! – пожелал Дед Мороз.

Ксения сняла с полки бирку от сапог и убрала её в карман.

– Всё. Последняя, – сказала она.

– Без вас бы так и стояли, – признал я, пропуская её к лестнице.

Наверх мы поднялись следом за ним. Колпаков шёл к остановке шагом, придерживая бороду, и в ту секунду, когда он ступил на край тротуара, к нему подкатил автобус и открыл двери. Вошёл он не останавливаясь, будто сам этот автобус сюда и подогнал.

– Везёт человеку, – заметила Ксения.

Я кивнул и почистил мандарин от Деда Мороза. Ксения не знала, что умеют эти сапоги, а я знал, и этого удовольствия мне хватило на весь день.

Ксения уехала к себе до ночи, а к трём на Ильича повалил снег, крупный и неторопливый, без всякого ветра, а я в носках стоял на табуретке и вешал гирлянду над витриной с самоваром. Лариса держала внизу кружку с чаем и следила за моими гвоздями.

– Самовар не обматывай, – предупредила она.

– Самовар в витрине, Лар, гирлянда над ним, – возразил я сверху, прижимая провод к раме.

Лариса на всякий случай проверила, не свисает ли на самовар хоть один проводок, но придраться было не к чему.

Я слез и снял с полки за прилавком утюг. Он так и спал под бледной плашкой, и перечитывать её мне было незачем. «Найду кому», – пообещал я, когда ставил его на эту полку. Вот сегодня и найду. Утюг я отнёс на край стола, где вечером будет буфет.

В канун Лариса закрыла раньше обычного, в половине шестого. Пересчитала кассу, сняла со стойки квитанцию на кульман, чертёжный стол, который ночью пойдёт под Молоток лотом магазина, подержала её в руке и положила обратно. Надела пальто, взялась за ручку двери и сказала, не оборачиваясь:

– Запиши меня гостьей.

Словами я отвечать не стал. Листок с гостями ночи лежал у кассы, мама стояла там первой строкой, и под её именем я вписал Ларисино. Лариса постояла в дверях, обернулась, разглядела через прилавок новую строку под маминой и вышла в снег. В зале за этой витриной Лариса ещё не бывала ни разу, и я понимал, чего ей стоили эти три слова.

До десяти я таскал от мамы противни.

* * *

К половине одиннадцатого столы в магазине стояли сдвинутые, противни под полотенцами, а над ними к стене Лариса прислонила свою картонку «ДАРОМ. ПО ОДНОМУ В РУКИ». «Амфибия» в тот вечер толкалась у меня на запястье чаще, чем я успевал дойти до двери, но встречать я всё равно выходил сам, сколько поспевал, а свой пирог съел на ходу, между крыльцом и буфетом. Пришла и «Ладья». Гладких поздравил Ларису с наступающим, Кирилл кивнул, а к буфету ни тот, ни другой не подошёл.

Лузгин, отряхнув шерстяную шапку, первым делом прочёл картонку.

– А мне что? – спросил он.

– Один, – ответила Лариса.

– Так даром же! Даром не считают, – возмутился Лузгин.

– Даром считают по одному, – отрезала Лариса.

Пока они спорили, мама у неё за спиной сложила Лузгину на тарелку пять пирогов.

– Он худой, – объяснила мама, когда Лариса обернулась.

Картонку Лариса переписывать не стала.

Ксения пришла с банкой, которую закатывала ещё её бабушка, и поставила на край буфета.

– Это потом, – предупредила она. – Одна открывать боюсь. Утром, вместе.

– Тогда тем более потом, – решила мама и отодвинула банку подальше от пирогов.

В половине двенадцатого часы толкнулись, и на крыльце я принял у Аглаи ящик мандаринов.

– Бригада не доела, – объяснила она и поздоровалась со мной, а через порог и с мамой у буфета: – Доброй ночи, Беляев. С наступающим вас.

Ящик я поставил на прилавок, а Аглая прошла к кассе. Лариса, не спрашивая, вынула из‑под лотка конверт с фамилией Брусницыной, и Аглая пересчитала деньги вслух, не садясь:

– Сорок три двести.

– Премию бригаде раздала в пятницу, бокс за январь оплачен, – добавила она, будто я спрашивал.

Конверт она убрала во внутренний карман и застегнулась. Мандарин из своего же ящика Аглая почистила на ходу и съела в два укуса, с утра ей, похоже, было не до еды. Зачем ей среди ночи эти деньги, я сообразил, пока она считала. «Ладья» дала ей за фонендоскоп сорок пять тысяч аванса, они и ушли бригаде премией. А в конверте до сорока пяти недоставало тысячи восьмисот. Только решение тут принимала она, и с расспросами я не полез.

– Спасибо за мандарины, – поблагодарил я.

– Это бригада, – поправила Аглая.

– Тогда бригаде спасибо, – ответил я.

Скоро у бордюра встал старый чёрный «Мерседес». Ветров довёл Евдокию Никитичну под локоть до двери и вернулся к машине, а она, в пальто поверх праздничного платья и с кульком в руке, первым делом сообщила:

– Кот отпустил.

– Обратно отвезу сам, приёмщик, – предупредил Ветров от машины.

Я усадил Евдокию Никитичну у буфета, поставил перед ней стакан горячего чая и тарелку с пирогом, а свой кулёк она выложила на общий стол.

Часы толкнулись снова. На крыльце отряхивалась женщина за сорок, в форменной куртке скорой под пальто. Каталог она держала сложенным на первой странице, а в другой руке у неё был конверт из‑под ведомости. Мимо витрины она прошла медленно и смотрела не на гирлянду, а на самовар, вернее, чуть выше самовара. Значит, плашку видит.

– Что ж раньше у нас не бывали? – спросил я.

– Фельдшер я, сутки через двое. На ваши не попадала, – ответила она.

Она села у стены, а конверт из руки так и не выпустила. За чем она пришла, я видел по каталогу, и сказал ей как есть:

– Первый лот снят продавцом. Фонендоскоп сейчас у «Ладьи», на их торги второго января.

– Раз пришла, посижу, – ответила фельдшер.

Дерябин пришёл с Зубаревой, в белой рубашке. Другой я на нём ни разу не видел, а по рукавам тянулись старые заломы, которые заутюжила ещё его покойная Тоня. Нелли Борисовна их тоже заметила и взяла утюг с края стола. Над её рукой повисло бледное «9».

– Валерьян Фомич, снимайте рубашку, – распорядилась она. – Голубчик, где у вас розетка?

Розетка нашлась за прилавком. Дерябин сходил в подсобку и вернулся в пиджаке поверх майки, с рубашкой в руках, и Лузгин деликатно отвернулся к пирогам. Зубарева разложила рукав на краю прилавка, на сложенном полотенце, и повела утюгом. Старые заломы под ним расходились, а следом ложились новые, острые, по шву. Плашка над утюгом вспыхнула и стала яркой, будто он только этих рукавов и ждал. Проснулся! Сколько лет держались заломы, а разошлись с одного прохода. Евдокия Никитична у буфета отставила стакан и прищурилась на плашку, читая.