Передача состоялась. Провёл: Беляев. +420 очков.
Зал зашумел, на галерее кто‑то присвистнул, Лузгин, только что ворчавший, что на кульманах нынче не чертят, так и замер с открытым ртом, а Ощепков беззвучно считал одними губами. Весь зал читал на плашке над помостом двести восемьдесят, а строка вышла куда больше. А мне хотелось расхохотаться в голос. Санки дали двадцать, паяльник тридцать три, а тут четыреста двадцать очков с одного удара! Вот ради таких минут я за кафедру и встаю.
Лариса в первом ряду достала свой бланк и записала столбиком. Магазин за работу берёт двадцать процентов, с кульмана – пятьдесят шесть тысяч, с санок – шесть, всего шестьдесят две за ночь. До январской аренды ей не хватало девятисот рублей, их закрыли ещё санки. Остальное легло на февраль.
Гончарный круг я тоже вёл по поручению, за гончара с Калинина, которому не хватало на печь для обжига. Плашка повисла над помостом:
Что делает: что слеплено на этом круге, то в обжиге не треснет.
Зарок: двух одинаковых не лепить.
Вторая цена: 190 очков.
Ощепков начал с нижней, со ста девяноста тысяч, по тысяче за очко.
– Двести, – подняла руку учительница из детского кружка лепки, а другую ладонь положила на круг.
– Двести шестьдесят, – тут же перебил хозяин сувенирной мастерской, сверившись с каталогом.
Спрашивать его я не стал. Он ответил сам, как у нас теперь заведено:
– К весне – сто горшков на ярмарку. Мастерская у меня серийная, лепим по одному образцу.
И поднял глаза на плашку над помостом, на строку зарока. В каталоге я печатал только то, что вещь умеет, а здесь зарок висел у всех на виду.
– Тогда без меня. – Сувенирщик опустил руку.
Никто ему не возразил. Учительница так и держала ладонь на круге, и над ней висело «345», весь Именной курс.
– Для кружка. – Она повернула круг на пол‑оборота. – Родители скинулись. Каждый лепит своё.
Я ударил на двухстах.
Передача состоялась. Провёл: Беляев. +345 очков.
Гладких строку прочёл и задержал взгляд на сувенирщике. Ставку тот снял сам, без единого моего слова, и это Гладких тоже видел.
Мастерок сына печника я вёл по поручению и лист прочёл за хозяина.
Мастерок печника.
Что делает: кладка, сведённая им, тянет без дыма с первой топки.
Зарок: класть им только там, где сам переночевал бы.
Купил его за пятьдесят пять тысяч молодой печник из частного сектора. Руки у него были обветренные, а ватник и под Новый год пах сажей.
– Печи кладу. Третью зиму, – объяснил он.
Передача состоялась. Провёл: Беляев. +15 очков.
Сито пекарша с Сортировки вела сама. Лист она читала по бумажке, смятой в кулаке, и в складках её варежки белела мука:
Сито хлебное.
Что делает: хлеб из муки, просеянной на нём, три дня не черствеет.
Ставила на сито только её гостья, молодая с прежней смены, и дала двенадцать тысяч. Я ударил, и старшая, отдавая ей сито, сказала:
– Первый хлеб – соседям.
Молодая кивнула и спрятала сито под пальто.
Грибок для штопки был мой собственный и спал на полке лотов с двадцатого декабря, а плашку его видел я один:
Что делает: что заштопано на нём, на том месте больше не прохудится.
Зарок: за штопку денег не брать.
Лишних обещаний за спящую вещь я не даю и залу прочёл только то, что на плашке.
Грибок для штопки. Спит.
Что умеет – по плашке, в деле не проверено.
Нижняя – 3 000 рублей.
Евдокия Никитична подняла руку, взяла грибок в ладонь и повернула к лампе трещиной на шляпке, проверяя, крепко ли держит.
– Мой раскололся, – объяснила она.
Других рук не поднялось, грибок шёл по нижней, за три тысячи.
Я ударил. Строки над помостом не появилось, и никто о ней не спросил. Спящим строк не пишут. Ветров на пороге кивнул Евдокии Никитичне, один раз.
Дверь из магазина открылась около десяти минут второго. Кирилл вошёл со снегом в волосах и на плечах, с докторской сумкой в руке. Я вопросительно поднял брови.
– Охрана задержала, – ответил Кирилл.
Сумку я взял у него и открывать не спешил. Пусть сначала зал вспомнит, что читал про неё на остановке, а потом уже смотрит.
– Опись этой вещи писал я, – напомнил я залу. – На афише «Ладьи» она слово в слово, с остановки её весь район прочёл, пересказывать не стану. Скажу, чего в описи нет. Ручка у сумки вытерта до картона, замок тугой, открывается со щелчком, а трубки внутри перебинтованы в трёх местах, и на одном шве бинт уже пожелтел, на другом ещё белый, хотя клеила их одна женская рука, только в разные годы.
Я повернул сумку ручкой к лавкам, и картон из‑под кожи увидели все, кто сидел поближе. Замок поддался туго и щёлкнул. Плашка над сумкой разгорелась, и строку зарока Ощепков прочёл вслух, медленно.
Зарок: что услышал – скажи ему самому. Утаишь – станет простой трубкой.
Зал выдохнул разом. Ощепков поднялся с каталогом в руке, подошёл к табурету, сверил опись глазами, слово за словом, а затем нагнулся к трубкам и пересчитал швы. Выпрямился и кивнул.
– Та, – подтвердил я. – Опись моя и оценка моя. Нижняя – сорок пять тысяч, оценка – триста, подписываюсь под обеими и сейчас.
– Ну, Беляев! – громыхнул Мухин.
Свежая бирка «Ладьи» болталась на ручке: «Лот 1 · 2 января». Я снял её и протянул Кириллу:
– Ваша.
Кирилл убрал бирку в карман. Уши у него с мороза горели малиновым.
– Лот первый! От Брусницыной… – объявила Валентина Петровна во весь голос, как положено, и потянулась было к листу.
– Я сама, – коротко остановила её Аглая и тут же добавила: – Спасибо, Валентина Петровна.
Аглая повернулась к фельдшеру у стены:
– Здравствуйте.
Лист она прочла наизусть, без бумаги:
Фонендоскоп в жёсткой сумке, замок латунный. Головка стёрта под большим пальцем, трубки переклеены.
Что делает: кто слушает им, слышит, где у человека болит.
– Чей был? – спросил старик с задней лавки.
– Участкового врача. Всю жизнь на Уралмаше, – ответила Аглая.
– Сорок пять, – начал Ощепков.
– Триста, – тихо сказал Лагутин, собиратель в замшевом жилете, глядя куда‑то мимо кафедры.
Зал загудел. Фельдшер поднялась, не выпуская конверта.
– Сорок восемь, – объявила она. – Свои и что смена дала. Больше нет.
– Слово покупателю, – напомнил я. – Обоим.
Спрашивала Аглая сама, лот был её.
– Куда вы его? – повернулась она к Лагутину.
– В шкаф, к остальным, – ответил Лагутин. – Пусть будет цел.
– А слушать им кто будет? – спросила Аглая.
– Никто, – признал он.
– А у вас? – повернулась Аглая к фельдшеру.
– На подстанцию. Кто в смене, тот и слушает, – ответила фельдшер.
– Сколько за сутки? – уточнила Аглая.
– Вчера двадцать шесть. – Фельдшер переложила конверт в другую руку. – Половина – старики. Где болит, не скажут.
– Я квартиры после стариков вывожу, прихожу всегда после вас. А вы им говорите? – спросила Аглая тише.
– Всем. Даже кто не хочет. – Фельдшер помолчала и поправилась: – Слушать буду я. Я старшая, трубка у меня.
Ксения в первом ряду на этих словах обернулась ко мне.
Аглая считала вслух, без запинки, как считает деньги у себя на складе:
– Сорок пять «Ладье» – вернула. Триста – у Лагутина. Сорок восемь – у скорой. Двести пятьдесят две теряю я.