– Жесть нужна, – наконец сказал Савва.

В Ларисином ящике с инструментом нашлись ножницы, плоскогубцы и шило, а жести не было ни клочка. Ксения постояла над своей банкой, которую мама с вечера отодвинула подальше от пирогов. Открывать её Ксения собиралась утром, когда все будут вместе. Только все вместе были уже здесь. Ксения потянулась за Ларисиной открывалкой, и я подал её ручкой вперёд. Она поддела крышку, и та отскочила с хлопком. В банке оказалось вишнёвое варенье. Ксения понюхала его, и плечи у неё отпустило.

– Держите. – Ксения протянула крышку Савве.

Края крышки под открывалкой смялись, а середина осталась плоской, из неё Савва и стал резать. Лариса включила чайник.

Телефон Савва поставил на попа у банки, экраном к себе, а трамвай положил перед ним боком и до чая не сдвигал. Колесо резал по второму, родному, на экран почти не глядя. Вырезал из крышки кружок, за ним второй, сжал оба плоскогубцами, шилом пробил середину. Экран был нужен для заплатки. Телефон через раз показывал на одном и том же месте то заплатку, то родную дырку под ней, и держать в памяти ничего не приходилось. Савве было не до часов, и за временем следил я.

– Сорок пять минут осталось, – предупредил я Савву.

Лариса разлила всем чай, выложила варенье в блюдце, к нему последние пироги. Я съел свой, с капустой, и только тогда понял, как проголодался. Савва пил чай одной рукой, а трамвай из другой так и не выпустил. Допив, он сам пошёл к раковине мыть чашку, и Лариса потянулась было её забрать.

– Сам, – остановил её Савва.

Трамвай был у него в руке, а у трамвая зарок. Чашку за собой мыть самому, оставишь другим – станет простой игрушкой. Лариса глянула на трамвай и отступила.

Ромыч присел на табурет у кассы на минутку и уснул в своей осенней куртке, прислонившись головой к стойке. В кулаке он держал детскую варежку с зайцем. Его никто не тронул.

– Двадцать осталось, – напомнил я Савве. Колесо было готово, а в заплатке так и стояла одна чужая дырка. Кончись час раньше, бить пришлось бы на глаз, как тот, кто ставил заплатку. А попытка у старой жести одна.

Без двадцати четыре Савва взялся за ось. Прежде чем вынимать её, он поднял телефон, чтобы щёлкнуть, как она стоит. Так он щёлкал, наверное, всю жизнь, и большой палец у него завис над кнопкой.

– Не снимай, – сказал я.

Палец ушёл от кнопки раньше, чем я договорил, и Савва кивнул, не отрываясь от экрана. Вынув ось, он вернул телефон к банке и приставил шило к заплатке. Дождался, пока на экране мигнёт родная дырка, довёл остриё точно в неё и пробил с одного нажима.

Ось он посадил плоскогубцами в два движения, на тот самый волос, и жестяное колесо село на неё так, будто там всегда и сидело. Около четырёх час кончился, и «Смена» вернулась ко мне так же тихо, как ушла.

Савва завёл ключ и поставил трамвай на пол. Трамвай затрещал и пошёл через весь магазин, мимо буфета, мимо прилавка, не сворачивая ни на палец, и кончил завод у ботинка спящего Ромыча.

Жека у двери беззвучно присвистнул и сунул телефон в карман. Савва, вытерев пальцы о штанину, протянул мне через прилавок руку, шершавую, в мелких жестяных царапинах, и, конечно, промолчал.

Радоваться в голос я собирался в магазине, при своих. Радовался я молча, чтобы не разбудить Ромыча, но улыбался во весь рот. Я смотрел на трамвай у его ботинка. Пальцем я к этой оси не прикоснулся, а лучшей работы у меня за весь год не было.

* * *

Проснулся я в десятом часу на своём пальто за прилавком, и первым, что я увидел, был пустой табурет у кассы. Ромыч ушёл до света и никого не разбудил, а Жекиной «девятки» у крыльца уже не было. Мама спала в подсобке на Ларисином диване, Ксения – в кресле у буфета, укрывшись курткой. Савва спал сидя, привалившись к прилавку, и вокруг него на полу блестели обрезки жести. Лариса, само собой, поднялась в девять и уже гремела чайником.

Лузгин так и дремал на стуле у батареи, во сне считая на пальцах, и что‑то у него не сходилось. Ксения проснулась, тихо встала, взяла из ящика на прилавке мандарин и вложила ему в ладонь. Счёт оборвался. Лузгин сжал мандарин и засопел дальше, вполне довольный, а Ксения вернулась в кресло.

Разбуженный нашей вознёй, Савва полез за телефоном и молча развернул экран ко мне. Ромыч прислал ему одно‑единственное «Поехал».

Поехал, значит. И не по кругу. Я кивнул Савве, Савва кивнул мне, и на этом разговор двух мастеров был окончен.

К половине десятого у крыльца встала «Газель» с одним словом на борту. Снег шёл всю ночь и лежал на ступеньках и на капоте, фары светили в него двумя жёлтыми полосами, а в доме напротив зажигались окна. Приехала Аглая вроде бы за мандариновым ящиком, почти пустым, бригадным. Такой и до понедельника подождал бы. Но блокнот под резинкой торчал у неё из кармана уже на подножке. Ящик я вынес на крыльцо сам.

– Доброе утро, Беляев. – Аглая заглянула в ящик, где на дне перекатывалась последняя горсть. – Ночь у вас ест, как бригада.

Горсть она пересыпала мне в ладони.

– Вашим, – добавила она.

Ящик ушёл в кузов, а Аглая достала блокнот и раскрыла его на чистом листе.

– Остальные, – сказала она.

Про остальные её квартиры мы условились посчитать после Нового года, а Новый год, как ни крути, наступил.

– Посчитаем, – согласился я.

Аглая писала столбиком и считала вслух, по пунктам:

– Все мои квартиры до весны первыми смотрите вы. Опись – тысяча, как было. Вещи с плашками пойдут на ваши январские ночи. Читаю их я сама и покупателя называю сама. Деньги после удара, а бригаде плачу своими.

С её столбиком я был согласен целиком, за одним исключением. «Ладья» платит в день сдачи, а торги у меня раз в пять ночей, и всё это время платить бригаде ей из своих. Ещё в декабре Дому платить ей вперёд было не из чего.

– На вещи с плашками могу платить вам нижнюю цену из описи в день сдачи, из кассы Дома, – предложил я. – Десятая с этой ночи – семьдесят две тысячи триста. После долей дверей Дому остаётся пятьдесят семь восемьсот сорок. Десять тысяч в месяц уходит за подвал на Калинина, почти сорок восемь – на нижние цены.

– Аванс я сегодня уже возвращала, – напомнила Аглая.

– Этот тоже аванс, как у «Ладьи», – согласился я. – Нижняя вперёд, передумаете – вернёте её и заберёте вещь. Разница одна. «Ладья» доплачивает до верха, а у нас вам всё, что даст зал, кроме десятой.

Секунды две мы оба молчали. Снег сыпал на капот, на раскрытый блокнот, мне на мандарины в ладонях. Аглая подняла глаза от блокнота и посмотрела на меня. Потом приписала внизу строчку, вырвала лист и протянула мне.

– Посчитали, – сказала она.

Блокнот она так и оставила раскрытым. Лист я взял поверх мандаринов. Под своими условиями она записала моё предложение. «Аванс – нижняя из описи в день сдачи, кассой Дома. Остаток после удара, кроме десятой». Этого я и добивался с того утра, когда она сдала трубку «Ладье». Смотреть первым мало, а теперь вещи с плашками из её квартир пойдут не на афишу «Ладьи», а на мои ночи.

– Мне к маме. – Аглая уже открывала дверь кабины.

– В понедельник с утра – первая квартира, – назначил я. – Адрес пришлёте. И маме – с Новым годом.

Аглая кивнула, и «Газель» отъехала от бордюра, разметав колёсами снег.

Внутри Лариса уже сидела за «Меркурием» и пробивала через кассу магазина десятую долю с ночных торгов. Пробила, пересчитала и, как всегда, взялась пересчитывать второй раз.

Из подсобки вышла мама, поправляя кофту, подошла к кассе и остановилась перед Ларисой.

– Я ведь в девяносто девятом к вашей маме вазу приносила, Лариса Геннадьевна, – вспомнила мама. – Спасибо ей. И вам.

Я стоял у двери с мандаринами и в разговор не лез.

Лариса положила недосчитанную пачку на лоток и второй раз её считать не стала. Такого я за ней не помнил. Она встала, подошла к витрине и сняла с полки самовар Тамары Павловны, обеими руками, целиком.