Значит, завтра.

* * *

Проснулся я в три часа дня у себя на Победы. В коммуналке нас трое: хозяйка в халате с драконами, я и Гоша Зырянов, первокурсник из Нижнего Тагила. Он живёт за стенкой. Учится на энергетика в УрФУ — этот институт для нас с Денисом навсегда УПИ — и третий месяц живёт на «Дошираке».

По воскресеньям я слышу через стенку его разговоры с матерью: «Мам, всё нормально. Ем я, ем». Интонация знакомая: я сам таким голосом бывало отвечал маме.

За три дня с «Издали» я пересмотрел пол-Уралмаша, а свою кухню толком не разглядывал. Дома я сплю. Плашку в хозяйкином нижнем шкафу я заметил ещё третьего ноября, в первый вечер с «Издали», но читать не стал: чужой шкаф. Теперь я вышел на кухню за чайником, а плашка висела там же, бледная, и, пока чайник закипал, сама лезла в глаза. Я сдался.

Вещи сквозь дверцу не видно, только плашку. Пришлось читать без вещи, не так, как я привык.

«Предмет: мясорубка».

И ниже, бледно, как карандашом: «что прокрутишь своими руками, выйдет, как у твоей мамы».

Хозяйка сидела у окна и разгадывала сканворд.

— Мясорубка у вас есть? — спросил я.

— На что тебе? — Она отложила ручку.

— Котлет хочу. — Я кивнул в сторону плиты.

— В «Монетке» котлет полно. — Хозяйка снова потянулась к сканворду.

— Маминых хочу, — объяснил я.

— Так к маме и иди. — Но хозяйка всё-таки встала, погремела кастрюлями и выставила на стол чугунную ручную мясорубку. Лужёная, со струбциной, ручка деревянная, отполированная ладонями до блеска. На боку выбита цена: «4 ₽». Их в семидесятые делали вагонами, и все до сих пор крутят: на «Авито» таких сотня, по триста рублей.

— Мужа покойного. — Хозяйка провела рукой по деревянной ручке. — Он крутил. Я фарш покупаю, мне руки дороже. Хочешь — бери за двести рублей. Всё равно лежит.

Я отдал двести и сбегал вниз, в «Монетку», за свининой и луковицей. Прикрутил мясорубку к краю стола струбциной и стал крутить. Хозяйка забыла про сканворд и ждала, когда подгорит. Хлеба я не клал. Чеснока не клал: я его в жизни не покупал. Посолил, слепил четыре кривые котлеты и поставил сковородку.

Откусив первую, я перестал жевать.

Мамина. Не похожая на мамину — мамина. С батоном, размоченным в молоке, хотя ни хлеба, ни молока в фарше не было. С чесноком, которого я не покупал. Со сковородкой на Кировградской, с клеёнкой в клубнику и с мамой, которая подкладывает вторую, пока я не доел первую. Я стоял у чужой плиты в коммуналке и жевал своё детство.

Ел прямо у плиты, и на душе становилось спокойнее.

Плашка над мясорубкой проявилась вся, как снимок в ванночке.

Предмет: мясорубка.

Свойства предмета

Что делает: что прокрутишь своими руками, выйдет, как у твоей мамы.

Зарок: не крутить на продажу.

Вторая цена: 5 очков.

Именной курс: 17 очков.

Я взялся за ручку, и над рукой повисло «5». До мамы всего две остановки. Лучше заехать к ней — и котлет поесть, и поговорить.

Дверь за стенкой скрипнула. В проёме кухни появился Гоша, в трениках, с пакетом «Доширака» в руке и с лицом кота, который услышал, как открывают холодильник.

— Это чем пахнет? — спросил он.

— Котлетами. Крути сам. — Я отступил от стола. — Мяса ещё на три котлеты.

Гоша отложил «Доширак» и взялся за ручку. Над его ладонью повисло бледное число: «17».

Он прокрутил, неумело слепил, пожарил, обжёгся, откусил — и замер с набитым ртом.

— С сыром, — невнятно пробормотал Гоша. — Внутри сыр. Мама так делает, с сыром внутри. Я сыр не клал! У нас сыра нет! — Он посмотрел на мясорубку, потом на меня. — Это чё?

— Мясорубка, не видишь сам? — объяснил я. — Крутишь своими руками — выходит, как у мамы. Один зарок: на продажу не крути. Начнёшь крутить на продажу — станет обычной чугунякой за четыре рубля.

— Котлеты продавать⁈ — Гоша так возмутился, что у него покраснели уши. — Я их сам съем!

— Тогда забирай. За триста рублей. — Я кивнул на мясорубку.

Он перевёл мне триста рублей по номеру телефона, не дожевав. Я открутил струбцину и отдал ему мясорубку в руки. Гоша прижал её к груди и унёс к себе.

— Сказки мне не рассказывай. — Хозяйка посмотрела мне прямо в глаза. — Сыр он небось у себя припрятал. Подложил, пока ты не видел.

— Тогда проверьте сами. — Я подвинул к хозяйке сковородку. — Попробуйте котлету.

Она попробовала мою. Пожевала, подумала.

— Хлеба многовато, — заметила хозяйка. — Но есть можно.

— А хлеба там ни крошки, — поправил я. — Вы же сами следили, когда подгорит.

Хозяйка дожевала молча и потянулась за второй.

Перед глазами у меня повисло:

Мясорубка — Зырянову. +17 очков тебе. Твой счёт: 105 очков.

Ступень третья. Выбери: Глаз, Рука, Помост.

Сто пять!

Я вышел в коридор, прислонился к стене с вешалкой и дал себе минуту просто порадоваться, без всякой мысли. Неделю назад у меня было две тысячи на зуб и ноль очков. Сила мясорубки осталась у меня оттиском: что прокручу своими руками, выйдет как у мамы. Только своей мясорубки у меня нет. Пока не куплю, придётся брать готовый фарш.

— Мам! Мам, ты не поверишь! — кричал Гоша за стенкой в трубку.

Теперь на мамино «Ты хоть ешь нормально?» он сможет ответить честно.

Глаз, Рука, Помост — я рассматривал их по очереди, и под каждым словом, как в прошлый раз, проступало описание товара. Продавец Аукцион был честный и сносок не прятал. Глаз вёл к «Следу» — видеть последние руки, державшие вещь. Рука и Помост снова предлагали «На час» и «Вести чужой лот», и «На час» шёл со сноской: у того, кому вещь нужна, брать нельзя.

«След» тянул, врать не буду. С утра у меня в кармане лежала квитанция без фамилии. Но квитанция и так завтра приведёт меня в Дом быта. А лотов тех, кто плашек не видит, у меня пока нет: «Смену» Дениса мы продали и без кафедры.

А вот денег у «Ладьи» хватает. Гладких отдал за ковш триста тысяч, Кирилл обещает Ларисе столько же за самовар. Я же покупаю на свои: что за три тысячи, что за двести рублей. В торге мне с ними не тягаться — перебьют любую мою цену.

Мне нужно уметь держать силу в руках, не покупая её, — с разрешения того, кто держит вещь. Час чужой силы — это час, когда я могу сделать то, на что у меня нет денег. А то, что силу Гошиной мясорубки и маминой вазы на час не возьмёшь, — правильно. Я бы и так не взял.

— Рука, — сказал я в пустом коридоре. — «На час».

«На час» — твоя. Следующая ступень — на 250.

* * *

В ночь на седьмое ноября я прошёл через витрину без четверти двенадцать, с чемоданом в руке. Комнату я нёс лотом, а то ведь без лота на табло не пускают. Надежда Аркадьевна подняла голову от Книги и посмотрела на чемодан.

— Беляев. — Я поставил чемодан перед столом Надежды Аркадьевны. — Лот на торги десятой ночи. Вещь моя, куплена у «Трёх полос» за три тысячи рублей.

Она не удивилась. Перелистнула Книгу на две страницы назад, провела пальцем по моим строкам, сверху вниз.

— Сто пять. — Надежда Аркадьевна перевела взгляд с Книги на меня. — Сотня есть, лот приму.

— Вы в первую ночь говорили: сто у меня будет не скоро, — напомнил я.

— Описание запишу по плашке, — сухо сказала Надежда Аркадьевна. — Добавите что-то от себя? За это отвечаете вы.

— Внутри комната два на два метра, — пояснил я. — Лампа, полка, табурет. Мерил рулеткой.

— Рулеткой, — повторила она и записала всё слово в слово. — Лот лежит на столе до десятой ночи. Строку на табло я внесу.

— А скобки? — спросил я. — У «Ладьи» на табло скобки. У меня будут?

— Вас запишу без скобок, — пояснила она. — У Домов сначала идёт название, а в скобках — имя главы. Дом объединяет тех, кто торгует сообща. — Она обмакнула перо в чернильницу. — Решите основать свой — обращайтесь. Расскажу, что для этого нужно.