— Ага, — ответил я и спокойно спустился с крыльца.

Сапоги Гриша прижал к фартуку и унёс обратно внутрь. Взял я не их, а силу. Мои ботинки, которые третий сезон держатся на честном слове, так и остались на ногах. Только снег теперь лёг иначе. Не скрипнул, не поехал, а встал твёрдо, как сухая доска. Падать мне сегодня было некогда.

Зарок я помнил: не бегать. Побегу — сила уйдёт. Уйдёт ли только взятая на час сила или сапоги Гриши станут простыми насовсем, проверять я не собирался. Гриша одолжил мне час, а не сапоги. Им ещё хозяина дожидаться, с восемьдесят шестого ждут.

Я пошёл шагом.

Сорок минут пешком за двадцать — так не бывает. Я шёл и смотрел, как это «не бывает» собирается у меня под ногами из мелочей.

На первом углу из-за поворота выполз оранжевый снегоуборщик и расчистил тротуар передо мной ровно до следующего перекрёстка, будто его вызвали. Светофор загорелся зелёным, когда моя нога коснулась бордюра, не раньше и не позже. «Газель» с хлебом, которая неслась на жёлтый, встала как вкопанная. Водитель помигал мне фарами. Двор, через который я срезал бы летом, зимой всегда заперт. Сегодня одна створка ворот была открыта, и дворник в оранжевом жилете как раз распахивал вторую. Женщина с коляской свернула в арку, освободив мне тропинку. У остановки толпа, высыпавшая из вставшего трамвая, раздалась в стороны, как вода от носа катера. Я шёл, не прибавляя шагу, в куртке нараспашку. Мимо меня бежали люди, скользили и падали.

На Ильича, у последнего перехода, зелёный мигал, а цифры над светофором отсчитывали: семь, шесть, пять. Ноги сами дёрнулись. Тридцать лет городской жизни: видишь мигающий зелёный — беги. Я остановился на бордюре так резко, что сзади на меня налетел мужик с пакетом.

— Чё встал? — буркнул мужик.

— Не бегаю. — Я остался на бордюре. — Зарок.

Мужик покрутил пальцем у виска и побежал через дорогу на красный. Зелёный загорелся снова, как только я выдохнул. Я перешёл. На моих часах, старой «Амфибии», было без минуты двенадцать.

Дверь магазина открылась мне навстречу. Оттуда выходила женщина из дома над магазином с пустой сумкой, увидела меня и вдруг придержала створку. Колокольчик звякнул. Над дверью ударили Ларисины часы с боем, те, что она никогда не продаёт, потому что под них её мама закрывала кассу.

Бом.

Лариса сидела за стойкой. Рядом над раскрытой папкой с договором склонилась нотариус — седая женщина с каре, в очках. Кирилл стоял у стойки в верблюжьем пальто. Он посмотрел на свои часы.

— Двенадцать ноль-ноль, Лариса, — Кирилл опустил руку.

Бом. Бом.

— Я вовремя. — Я стряхнул снег с плеч.

* * *

Вблизи нотариусу оказалось лет шестьдесят. Очки у неё сидели на кончике носа, как у Ларисы, только без цепочки. На стойке она разложила выездной набор: печать, книгу, пачку договоров и отдельно тонкую стопку под скрепкой — опись покупателя. Нотариус посмотрела на меня как на опечатку. Лариса — как на последний рубль в кассе.

— Приложение номер один — опись имущества, — сказала нотариус. — Покупатель представил свою. Стороны согласны?

— Мы подготовили документ заранее. — Кирилл коснулся скреплённой стопки. — Всё по договору, можно не терять время.

— Опись пишет приёмщик, — возразила Лариса. — Это его работа. Он мне пять лет описи пишет.

— Лариса Геннадьевна, это ведь просто формальность, — Кирилл развёл руками.

— Вот пусть формальность и пишет, — отрезала Лариса.

Кирилл улыбнулся той улыбкой, которую, наверное, выдают в «Ладье» вместе с костюмом-тройкой.

— Разумеется. Мы за прозрачность, — заверил Кирилл.

Бланк нотариус выдала мне свой, пустой, с шапкой «Опись имущества, передаваемого по договору». Я сел на табурет за стойкой, вынул из кармана шариковую ручку, изгрызенную до пластмассовой бахромы, и стал писать то, что вижу каждую ночь.

«Прилавок-стойка деревянный, крашеный, 1 шт. Касса 'Меркурий», 1 шт. Калькулятор «Ситизен», 1 шт.«. Лариса покосилась на калькулятор и прижала его ладонью. 'Холодильник 'Бирюса», жёлтый, в наклейках, вмятина на левой стенке, гудит, 1 шт.«. Нотариус прочитала через моё плечо 'гудит» и подняла бровь. «Дублёнки мужские, 3 шт., одна с молью. Витрина остеклённая, 1 шт. Самовар латунный, кран помят, 1 шт.».

Кирилл отошёл к витрине и уставился на плашку над самоваром. Нотариус попросила паспорт и ИНН. Лариса повернулась к ней.

Я провёл черту под последней строкой, как всегда, до края листа.

И ручка потяжелела. Будто в неё налили ртути. Под чертой, прямо из хвоста моей линии, пошли чернила. Сами. Не моим почерком: у меня буквы тесные, печатные, как у человека, который пятнадцать лет пишет акты. Чужие буквы ложились крупно, с наклоном вправо и с росчерками. Тире — длинные, с загнутым хвостиком, а каждое «в» выходило как латинская B, с двумя животами, один над другим.

«Витрину заложить в первую неделю. Самовар вывезти на склад. Приёмщика уволить — в день подписания».

После каждой фразы — точка. Ручка стала лёгкой.

Внутри у меня стало так холодно и весело, как бывает, когда под циферблатом наконец видишь то, что там процарапано. Вот оно — то, чего нарочно не дописали в договоре на восемь листов. «Заложить» тут не в ломбард. Витрину закладывают кирпичом, как окна в доме под снос. А приёмщик — это я. Мне было смешно даже от последней фразы: меня уволили в тексте, которого в договоре нет. Письменно, с датой подписания.

Виду я не подал. Кирилл стоял в трёх шагах.

— Прежде чем подписывать, прочитайте приложение. До конца. — Я развернул опись на стойке так, чтобы видели все.

Нотариус взяла лист. Лариса сдвинула очки на нос. Кирилл подошёл от витрины, прочитал, и лицо у него не изменилось совсем. Изменилось другое: большой палец правой руки перестал крутить пуговицу пальто и замер.

— Интересно. — Кирилл поднял глаза от описи. — Это ваш сотрудник только что написал. Сам. Пока вы отворачивались, Лариса Геннадьевна.

— Чужим почерком? — Я провёл пальцем по столбику выше черты. — Вот мой. «Бирюса», дублёнки, самовар. А это чей?

Нотариус положила опись на стойку и сверила строки выше черты и ниже.

— Почерк отличается, — сказала она сухо и скосила глаза на мою ручку.

— Почерковедческая экспертиза не проводилась, — возразил Кирилл. — Это вообще не относится к предмету договора.

— Лар, он тебе что-нибудь от руки писал? — Я указал на нижние строки.

Лариса секунду смотрела на меня, потом достала из сумки плотную белую карточку с чёрной ладьёй в углу.

— Кирилл вчера у подъезда написал, — пояснила Лариса.

На обороте от руки: «Лариса Геннадьевна! 08.11 в 12:00 — нотариус. Предложение действует до 12:00». Лариса положила карточку рядом с описью.

Я не стал ничего говорить. Просто указал на «в 12:00» на визитке, потом на «в первую неделю» в описи.

Те же «в» с двумя животами, тот же наклон вправо, те же загнутые тире.

Лариса долго смотрела на написанное. Кирилл застыл, недоумённо переводя взгляд с листа на мою ручку и обратно. Плашки-то над шариковой не было — вот он и не мог понять, в чём дело.

Нотариус развела руками — ровно настолько, насколько позволяет профессия.

— Приложение с посторонней записью я не заверяю, — сказала она. — Сначала разберитесь друг с другом и согласуйте условия. Потом вернёмся к подписанию.

— Перепишем опись, — спешно предложил Кирилл. — Наш вариант готов.

Лариса сняла очки. Они повисли на цепочке.

— Ты, Беляев, за пять лет у меня без спросу рубля не взял, — сказала она, не глядя на меня. — Печенье — да. Рубля — нет. А этот ко мне пятый раз приходит, и каждый раз с деньгами в руке.

— Печенье в договор не входит, Лариса Геннадьевна, — отмахнулся Кирилл. — Давайте по существу.

Лариса взяла опись и прочитала нижние строки ещё раз, вслух, медленно, по слову:

— «Витрину заложить в первую неделю. Самовар вывезти на склад. Приёмщика уволить — в день подписания». — Она подняла на Кирилла глаза. — Мамину витрину. Заложить.