Я шагнул к нему. Жека глянул на меня, на дверь, подхватил сумку и пошёл вниз по Ильича. Шёл он в сторону скупки, и я хотел видеть, кому он несёт зажигалку. Я крикнул Ларисе в дверь:

— Лар, я на разведку.

— Иди уж, — отозвалась Лариса из-за стойки. — Распугивать тут некого.

* * *

Скупку открыли на первом этаже кирпичной пятиэтажки, на месте бывшей «Оптики». На стекле ещё проступали буквы «…ТИКА». Вывеску повесили новую, белую, с буквами такими, чтобы бабушки читали её с остановки без очков. У двери стояли трое с пакетами, а Жека как раз протискивался мимо них внутрь со своей клетчатой сумкой. Изнутри тянуло кофе из автомата и резким одеколоном. Одеколон я узнал: так пахнет Кирилл.

Я остался снаружи. В скупке смотрели бы на меня, а мне надо было смотреть самому. Я свернул под арку во двор: окна подсобок у магазинов на первых этажах всегда выходят на задворки.

В квартирах висели плашки — обычное дело для Уралмаша. Одна над чайником на третьем этаже, ещё одна где-то в дальней комнате на пятом. Меня интересовал первый этаж. Там, за задней стеной скупки, в подсобке, висело штук двадцать плашек — бледных, кучей, низко, словно вещи свалили прямо на пол. А в углу, отдельно от кучи, ровным рядом, будто на полке, горели четыре яркие. Вещи под ними уже отобрали. Одна из четырёх висела над Жекиной зажигалкой.

Окно подсобки выходило во двор. На нём была решётка, но занавески не было. Внутри, боком к окну, сидел парень во флиске со значком-ладьёй, тот самый, что во вторую ночь давал за будильник тридцать тысяч рублей и записывал что-то в телефон. Сейчас он заводил будильник. Покрутил ключ, приложил будильник к уху, послушал, поставил в сторону. Взял следующий. Следующий завёл, послушал, поставил. Рядом, на табурете, ждали очереди электрочайник, приёмник «Селга» и кофемолка. Под табуретом лежали пустые мешки из-под сахара, утренние, из ЖЭКа.

Он завёл ещё один — и над будильником у него в руках вспыхнула плашка.

Он вздрогнул, заулыбался, сфотографировал будильник, записал что-то и отнёс его в угол, к ярким. Ярких в углу стало пять. Следующий будильник, со спящей плашкой, он завёл, послушал и швырнул в кучу. Этому парню будильник чуда не показал. Так и не узнает, что в нём что-то спало.

Я стоял в тени арки, руки в карманах, и мне стало холодно не от ноября.

«Ладья» не видит спящих плашек. Утром в ЖЭКе я понял это по глазам Гладких и обрадовался. Рано. Третьего ноября на Победы я остерегался, что она скупит район оптом и не глядя, — так она и скупает. Берёт всё подряд, мешками и за наличные — хлам дороже нас, серебро по весу, — а потом сажает парня в подсобке крутить ручки и щёлкать кнопками. Что проснётся, парень ставит в угол, а ночью, надо думать, «Ладья» несёт это в зал. Там вещь уйдёт независимому покупателю, и Аукцион запишет честные очки тому из «Ладьи», кто её провёл.

Неделю назад «Ладья» сбыла как хлам чемодан с нашей верхней полки, а в ночь на седьмое он лежал на моём столе с плашкой на сорок очков, и Кирилл долго смотрел на его изоленту. Узнал, выходит. Теперь в «Ладье» крутят каждую вещь, прежде чем выбросить.

Бабушка с торшером, наверное, тоже получила деньги сразу. Только рядом с ней не оказалось никого, кто подсказал бы, сколько он стоит. Зое я выбил лишние три тысячи. А сколько таких бабушек прошло через эту скупку без меня? Если в торшере ещё и что-то спит, парень этого не заметит — отправит в общую кучу. Заплатят меньше обычной цены, а вторую даже не увидят. Эта волшебная вещь никогда не попадёт в правильные руки! И правила Аукциона вроде как и не нарушены.

Жека тем временем вылетел из задней двери скупки во двор, без сумки, с деньгами в кулаке и лицом, как будто его обсчитали в собственном ларьке.

— Ноль! — заорал он на весь двор. — Серый! Ноль очков!

Серый, тоже из «Трёх полос», Жекин сосед по столу в зале, курил у мусорных баков и ждал.

— Чего ноль? — спросил Серый.

— Зажигалка! — Жека потряс зажатыми в кулаке деньгами. — Я её в июле на Шарташе, на озере, рыбаку толкнул, мне тогда пять очков дали! Он вчера звонит: выкупи, деньги нужны. Я выкупил за пятьсот рублей. Сдал сюда за две тыщи — а очков ноль! Я ж её чужому продал! Всё честно!

— Одна вещь даёт очки раз в год, баран. — Серый стряхнул пепел. — Тебе Надежда ещё прошлой осенью говорила. Продал раз — и больше очков за неё в этом году не будет, хоть рыбаку продавай, хоть Папе Римскому.

— Так он же её вернул! — взвился Жека.

— А Аукциону по барабану, кто кому вернул, — сказал Серый.

Жека пнул урну. Урна была муниципальная и выдержала. Полторы тысячи рублей он всё-таки заработал. Правило я узнал даром, за Жекин счёт: вещь даёт очки раз в год, а дальше на ней зарабатывают только рубли. Иначе двое приятелей перекидывали бы одну зажигалку друг другу каждую ночь и набрали бы на Молоток. «Ладья» на зажигалке заработает рубли. А на остальных четырёх из угла «Ладья» заработает очки, если за них в этом году ещё никто не получал.

Я вернулся к Ларисе. Она сидела над тетрадкой. Палочек не прибавилось.

— Ну? — спросила она.

— Невод. — Я остановился у стойки. — Гребут всё подряд, а оставляют только то, что проснётся.

— Невод, — повторила Лариса и закрыла тетрадку. — Только это я и поняла.

Не прошло и получаса, как Жека сам вошёл в магазин. Про урну он, видно, уже забыл и жевал весело, а в руке нёс старый советский утюг со шнуром, намотанным на корпус. Над утюгом спала бледная плашка. Эту плашку я видел и раньше, в сумке, а сумка была в скупке. Скупка назад ничего не отдаёт. Значит, утюг Жеке выдали, и не за так.

— Прими на комиссию. — Жека поставил утюг на стойку. — Пиши квитанцию, подпишу где скажешь. Мне бежать.

— Скупка ему деньги сразу даёт, а он ко мне на комиссию несёт. — Лариса открыла было тетрадку, но палочку в «Пришли» ставить не стала.

Мне и самому хотелось знать, зачем «Ладье» понадобилась моя квитанция. Я взял шариковую и написал: «Утюг электрический, советский. Принят на комиссию». На точке ручка знакомо потяжелела. Под строкой поползли крупные кривые буквы, и каждая валилась в свою сторону:

«Кирилл Андреич дал тыщу: что проступит — нечитать. Подписать и уйти».

— Да чё там читать. — Жека потянулся за ручкой. — Давай, где расписаться.

— Не хочешь читать — послушай. — Я отодвинул квитанцию от его руки и прочитал строку вслух, медленно, с двоеточием и тире. На «Кирилле Андреиче» Жека зажал уши ладонями, а на «уйти» опустил руки, и челюсть у него встала.

— «Не читать» пишется раздельно, — поправила Лариса.

— Ну, «Ладья»… — Жека вытащил из кармана мятую тысячную и разгладил её на стойке. — А я думал, тыщу за так дают.

— Ты её честно отработал: не прочёл. — Я подвинул к нему утюг. — Купи себе ещё жвачек. А Кириллу Андреичу передай: показано. Вслух, при свидетеле.

Жека сунул тысячу в карман и взял утюг под мышку.

— За утюг сколько хочешь? — спросил я.

— А что, нужен этот хлам? — Жека тут же положил его обратно. — Двести.

— Давай, — сказал я и достал деньги.

Жека забрал их так быстро, будто боялся, что я передумаю. На бледную плашку над утюгом даже не взглянул. Не видел.

— Ещё такие будут — приноси, — добавил я.

— Да без проблем, — ответил Жека.

На крыльце Жека снова зажевал. Я отнёс утюг на полку за прилавком. Пусть ждёт своего хозяина — теперь у него был шанс дождаться.

Через витрину я заметил того самого деда: он возвращался со стороны продуктового с батоном в прозрачном пакете. Я вышел на крыльцо.

— Отец, погодите! — окликнул я. — Ваш утюг ко мне попал.

Дед остановился.

— Рабочий ведь? — спросил он. — Я тому парню говорил, жена им до последнего гладила.

— Рабочий, хороший утюг. Рублей восемьсот стоит. Вам за него триста дали?

— Триста, — подтвердил дед.

Я достал пятисотку и протянул ему.

— Вот разница, — сказал я.

— Погоди, ты же у меня его не покупал, — возразил дед.