Я моргнул, и руки погасли. Взглянул снова, и они вернулись. Широкая обветренная ладонь Мезенцева, под ней тонкая девичья, Ксенина. Моя, с заусенцем на большом пальце, который я с утра обещал себе срезать. Ларисина, с вишнёвым маникюром. Старушечья, с обручальным кольцом на безымянном и вторым, мужским, на среднем, чтобы не спадало. Под ними мужская, крупная, с жёлтыми от канифоли пальцами в точках старых ожогов. Витя. Сорок лет на заводской АТС.
А под Витиной была ещё одна, самая глубокая и бледная, как снимок, который долго пролежал на свету. Женская, с гранатом в кольце. Она держала трубку снизу, всей ладонью, как держат вещь на приёмке, когда прикидывают вес и ещё не назвали цену. Чья это рука, я не знал. Так держать вещь на приёмке могла и Тамара Павловна, только её саму я уже не застал.
Я стоял у уазика и не мог насмотреться. Ни одна лупа такого не покажет! Может, из этих рук вещь и набирает свою вторую цену, как старая рукоять садится по ладони. Мезенцев понёс аппарат в кабину, и руки погасли.
Смартфон в кармане куртки на секунду потяжелел, как шариковая, когда в неё идёт строка, и снова стал лёгким. Рядом с камерой «Смены» в нём поселился звонок по имени. По номеру с него теперь звони хоть про погоду, а по имени — только о деле.
Сорок пять тысяч рублей я в тот же вечер положил Ларисе в кассу. Лариса пересчитала их дважды.
— Жека тридцать тысяч давал, — прикинула она.
— А Раисе Николаевне выйдет тридцать шесть тысяч, — ответил я. — И дед в тепле.
В полночь я погасил в витрине свет, и стекло, как все десять ночей, ушло вглубь. Я постоял у рамы дольше обычного и только потом шагнул.
В приёмной было пусто, весь народ толокся в зале. Надежда Аркадьевна писала.
— Надежда Аркадьевна. — Я остановился у её стола. — Грачёв Пётр Ильич, с Эльмаша. Просил сказать, что приходил.
Перо остановилось. Надежда Аркадьевна, не поднимая головы, открыла ящик стола, достала ключ и положила на раскрытую Книгу. Латунный, с длинной бородкой, как те, что висят у неё на поясе. Только тусклый, будто его давно не брали в руки.
— От его входа, — сказала она. — Замолчал в августе.
— В «Моторе»? — уточнил я. — Там из ларька счёты увезли. Двенадцатого августа.
— Через тот ларёк к нам больше не войти, — ответила Надежда Аркадьевна, коснувшись бородки ключа.
Она опустила ключ обратно в ящик. Связка на поясе звякнула громко и тяжело, как всегда, а ящик ещё миг стоял открытым. Там ровными рядами, бородками в одну сторону, лежали такие же тусклые ключи. Десятки.
— А эти тоже от закрытых входов? — Я кивнул на ящик.
— От закрытых, — подтвердила Надежда Аркадьевна. — На поясе те, через которые ещё ходят.
Счёты увезли в августе, и в августе же замолчал ключ. Самовар у Ларисы держит вход; счёты, похоже, делали то же самое. Ключей в ящике лежало на целую улицу. Неужели у всех так же увезли привратников? За счётами Грачёва приезжала белая машина с московским номером. Найду ещё один такой вход раньше белой машины и предупрежу хозяев, пока их привратника не увезли.
Одиннадцатого в полдень в магазин вошла женщина лет сорока, в очках, с пирогом на противне, обёрнутым полотенцем. Пирог был размером с сиденье от табуретки.
— Вы Максим? Я Ирина Лаптева. — Она водрузила противень на стойку. — Дочь того старика с цилиндром от фонографа. Вы мне в первую ночь с галереи две тысячи бросили. Это с капустой. Два кило триста, сама взвешивала.
— Капусту я уважаю, — сообщила Лариса и придвинулась к противню с ножом для бумаг.
— Отец сам тесто месил, — похвасталась Ирина. — Теперь каждое утро ровно в шесть поёт свою минуту, «Ландыши», один куплет, а соседи снизу стучат по батарее. — Она вытерла руки о полотенце. — До двух у меня время есть, потом в архив. Я в городском работаю, в читальном зале.
В подвале у Валентины Петровны сотни вещей с квитанциями на нитках. После двадцатого «Тура-Инвест» грозила объявить их брошенными.
— Ирина, а журналы приёма Дома быта на Кировградской у вас не лежат? — спросил я. — В подвале сотни вещей, за которыми никто не пришёл. Номера квитанций есть, фамилий нет. Найдём фамилии — найдём хозяев. Или родных.
— Могут и лежать, — оживилась Ирина. — Посмотрю по описи, сдавали ли их к нам и за какие годы.
— А я пока соберу номера и даты, какие читаются. — Я достал телефон. — Валентина Петровна этот подвал знает лучше собственной кухни.
Валентина Петровна ответила сразу. Я объяснил, что хочу искать хозяев по журналам, и попросил отложить читаемые квитанции. Потом передал трубку Ирине: пусть сразу договорятся, что переписывать, чтобы нам два раза в подвал не лазить. Пока они говорили, я записал адрес читального зала.
— Опись проверю и позвоню, — пообещала Ирина, возвращая телефон. — Если журналы наши, закажем.
Ушла Ирина к половине второго. Пирог остался.
В четвёртом часу Ирина позвонила на магазинный.
— Нашла по описи, — сообщила она. — Журналы Дома быта у нас, тридцать коробок, с семьдесят первого года. Ни разу никто не заказывал.
— Значит, мы первые и закажем, — сказал я и положил у кассы листок для номеров. Тридцать коробок — это тридцать коробок, но теперь было с чего начать.
В пятом часу, в сумерках, у крыльца остановился старый чёрный «Мерседес». Ветров вышел, застегнул тёмный пиджак и поднялся по ступенькам. На манжете у него белела гипсовая пыль. Жека сидел на перилах и караулил сдатчиков. Мне он кивнул так, словно вчерашнего вечера в «Моторе» не было, и я кивнул так же. Ветров обошёл его, как урну.
Он встал в дверях, и колокольчик над его головой звякнул и затих.
— Я не войду, приёмщик. В чужой лавке о делах не говорят, а на пороге, считайте, ещё улица. — Ветров слегка поклонился Ларисе. — Сначала вы назвали с галереи число, которого не было на плашке. Потом продали мне «Смену» и отказались от лишних двадцати тысяч. А в десятую ночь весь зал читал на чемодане «сорок», и над помостом встало «сто десять». Третий раз — уже не везение, а почерк. Почерк я узнаю, я реставратор. Я умею складывать и не люблю не понимать.
— Сочувствую, — отозвался я.
— Не стоит. Я пришёл с предложением. — Ветров чуть наклонил голову. — Союз. Секрет — мне, доля — вам. С каждой перепродажи вещи, которую я возьму, зная то, что знаете вы.
— Нет, — отказался я.
— Вы даже не спросили, какая доля, — заметил Ветров.
— Не спросил. — Я облокотился о стойку. — Это не продаётся.
Какую долю ни назови, вещи разглядывал бы я, а продавал бы их Ветров — под своей фамилией и тем, кого выберет сам. Мне нужен был Молоток, а с ним свои торги: там вещь уйдёт к своему человеку, и выберу его я.
Ветров улыбнулся одними глазами. Отказа он, похоже, и ждал.
— Тогда сложу сам. Летом я купил у одной вдовы на Эльмаше кофемолку. Вы наверняка слышали: в зале о ней говорят чаще, чем о погоде. Муж той вдовы был конструктором на Уралмашзаводе. После него осталась готовальня. Недавно, говорит, начала чудить. Вдова хочет отдать её в хорошие руки. Сама выберет получателя из тех, кого ей приведут. — Ветров переложил перчатки из руки в руку. — Я приведу своего человека. А потом посмотрю, кому вещь даст больше, и сложу ещё раз.
— Зачем смотреть со стороны? — Я отлепился от стойки. — Своего приведу и я. Только сперва гляну, что готовальня умеет. А людей мне Денис подскажет, он по здешним кухням полжизни ходит.
— Хозяйка хочет, чтобы инструментом работали, — предупредил Ветров. — Приведём, покажут работу, она выберет. Может и обоих выставить. А чтобы вам было интереснее — пари. Выберет вашего — расскажу, что делает моя кофемолка. Моего — расскажете, как видите число.
Жека на перилах перестал болтать ногой.
— Число не ставлю, оно не продаётся, — ответил я. — Ставлю другое. Выберет вашего — один раз при вас назову, кому отдать одну вашу вещь. Выбирать буду из тех, кого вы сами приведёте, и ничего не объясню.