Ветров, собравшийся было вниз, остался на площадке. Отвечать человеку, который только что выиграл у него пари, ему явно не хотелось. Ответил он всё-таки ровно, как читают смету:

— Не денег, — ответил Ветров. — Копию отцовской книги мне отдают даром. Оригинал — за вашу записку, написанную до строки: даст вещь больше обычного или нет. Как у вас сорок стало ста десятью, Гладких видел, но после строки, а после строки, приёмщик, умён весь зал. Ему надо знать, видите ли вы «больше» заранее.

— В лицо мне пусть смотрит бесплатно, — заметил я.

— Кирилл весь час у холодильника и смотрел, — кивнул Ветров. — Лицо говорит, что вы довольны. Довольны бывают и дураки. — Он поправил манжету. — Выиграй я пари, я бы сверил строку сам и с вами бы не торговался.

Вот почему он так охотно взял мою ставку. Книгу Ветров добывал с двух концов сразу, как ставят две подпорки под одну провисшую лепнину, и я его даже зауважал. Пари я выиграл, и этот конец у него отпал. Остался платный, и вёл он через меня.

Цену я прикинул, пока он говорил. Почерк мой уже виден, и рано или поздно Гладких уверился бы сам. Сейчас он получит мой прогноз, а сколько и как, в записке не будет. Аллу я выбрал по её работе и по тому, как она сидела над собственной фамилией, — без числа над рукой. В своём выборе я был уверен. Ошибусь — книги не увижу, а «Ладья» получит мою ошибку на бумаге. Аллиной сделке записка ничем не грозит. А взамен я прочту книгу, по которой «Ладья» ездит по чужим квартирам.

— Числа не будет, — предупредил я. — Напишу одно: даст готовальня у Кравец больше сорока или нет.

— Гладких просил число, — заметил Ветров.

— Перебьётся. — Я спустился к нему на площадку. — Сколько выйдет, прочтёт вместе со всеми. Записку отдам вам у двери в зал, до Книги. Донесёте до строки, прогноз сойдётся — книга ваша.

— Справедливо, — согласился Ветров. — Ваша цена?

— Час над оригиналом. При вас, из ваших рук, ничего не выписываю. — Я поднял палец. — И это отдельно от «Смены». За «Смену» вы мне по-прежнему должны.

— Полчаса, — предложил Ветров.

— Час, — повторил я. — Или оставайтесь с даровой копией.

Ветров побарабанил пальцами по перилам, как по верстаку.

— Час, — уступил он. — Открываю я, закрываю я. И без снимков.

— Идёт, — согласился я. — Снимки мне ни к чему, Герман Львович.

Ветров кивнул и пошёл вниз, не держась за перила.

* * *

В ночь на тринадцатое ноября я провёл Аллу через витрину на Ильича. Сначала я один сходил через стекло записать её гостьей. Для Аллы это пока было просто стекло. Когда я вернулся, она оглядела коридор, потрогала пальцем край рамы и сказала только:

— Зазор ноль. А вы прошли.

Она шагнула в коридор первой, прижимая к груди сумку. В ней лежали пять тысяч рублей для вдовы, завёрнутые в кальку.

У двери в зал ждал Ветров. Записку — «Кравец, больше сорока. Беляев» — я написал ещё на Ильича, на обороте магазинной квитанции. Отдал я её на ходу, сложенную вчетверо, с тем азартом, с каким называют первую цену. Ветров развернул листок, прочитал и понёс через зал к столу «Ладьи». Ждать, пока донесёт, я не стал.

У Книги было тесно, как всегда перед полуночью. Надежда Аркадьевна прочитала доверенность до самой подписи и обмакнула перо.

— Вещь Шуваловой Клавдии Семёновны, проводит Беляев, — объявила она. — Деньги — Шуваловой, очки — тому, кто провёл. Пишу.

Сквозь открытую дверь зала было видно, как Ветров положил листок перед Кириллом. Кирилл прочитал, нашёл меня глазами через весь зал и поднялся из-за стола.

Алла отдала мне деньги в кальке, и я убрал свёрток во внутренний карман. Футляр был у меня в левой руке. Продавал готовальню теперь я, и, пока держал её, у меня оставалась одна проба — как тогда с «Паркером». В правую руку я взял свой карандаш, простой «Конструктор» за двенадцать рублей, которым пишу цены, и чистую бирку на нитке.

На бирке я начертил то, что пять лет назад было в моём заключении: мост механизма, баланс и крестик там, где под циферблатом процарапана подпись. По памяти, но без ошибки. Под чертежом написал: «Атрибуция: Гладких».

«Атрибуция» легла серым, как всегда. На «Г» грифель скрипнул и поехал, как по льду, и от фамилии на бирке не осталось ни буквы. Я написал рядом: «Беляев». Легло. Каждая буква, до последней.

Пять лет у меня не было ни одной бумаги, где под моей находкой стояла бы моя фамилия. Теперь была — бирка за копейку. Я сунул её во внутренний карман, к кальке, и застегнул молнию. Потом застегнул ещё раз, хотя хватило бы и одного.

Внутри у меня играл весь духовой оркестр Уралмашзавода, с тарелками и большим барабаном. В дверях зала уже стоял Кирилл, с моим листком между пальцами, и смотрел на Книгу.

Я отдал Алле футляр, и в ту же секунду над Книгой повисла общая строка, на всю приёмную:

Передача состоялась. Провёл: Беляев. +95 очков.

А перед глазами — моя:

Готовальня — Кравец. +95 очков тебе. Твой счёт: 380 очков.

Триста восемьдесят очков. Сила готовальни легла в мой «Конструктор». Начерченное им нельзя подписать чужой фамилией. Что для карандаша значит «чертить только своё», покажет первый же чертёж, который я сделаю им не для бирки.

Кирилл прочитал общую строку, потом ещё раз мой листок, сложил его вдвое и ушёл к своему столу.

Алла тем временем вошла в зал и остановилась у колонны, прямо под лампой. Тут она и увидела плашку. Над футляром у неё в руках повисли строки, те самые, что я читал утром с площадки, только без нижней: её вижу я один. Она прочитала их один раз, сверху вниз.

Достала из сумки свой лист ватмана с фамилией, сложила вчетверо и убрала в футляр, под крышку, поверх циркулей. И только тогда села на край ближайшего стола, прямо на сукно, и заплакала. Коротко, зло, стесняясь людей вокруг.

— Двадцать два года. — Когда я подошёл, Алла вытерла глаза тыльной стороной ладони, как вытирают графит. — Я думала, бумага жирная. Или вы фокусник. Вы фокусник?

— Приёмщик, — ответил я.

Вот теперь я улыбнулся. Строка уже висела, прятать было нечего.

Ветров подошёл к нам и коротко поклонился Алле. Потом посмотрел через зал, к столу «Ладьи». Кирилл сидел за ним и развязывал бечёвку на толстой амбарной книге в клеёнке.

Ветров снова поправил манжету. Гипсовую пыль с неё он так и не счистил.

Он пошёл через весь зал к столу «Ладьи». Гладких поднялся ему навстречу. Руки не подал, Ветров тоже. Кирилл раскрыл книгу, перевернул несколько страниц и подвинул к Ветрову. Тот проверил начало, конец и провёл большим пальцем по обрезу. Мой листок Кирилл вложил в прозрачный файл, к дневной ксерокопии, и положил перед Ветровым другой лист. Ветров прочитал, подписал, один экземпляр убрал в карман и взял книгу под мышку.

Теперь у «Ладьи» было моё «больше», написанное до строки.

Гладких проводил Ветрова взглядом и посмотрел на меня. Я глаз не отвёл, и мне было весело. Теперь у него был мой прогноз, который сошёлся со строкой. Как я выбрал Аллу, записка ему не сказала. Бирка лежала у меня во внутреннем кармане, и доставать её я не собирался.

Валентина Петровна поднялась из-за стола нашего «Дома быта», подошла ко мне и сказала тихо, для неё совсем тихо:

— Деточка, это ж отцовская. Видала я её у старика на коленях, сорок лет он с ней ходил. Там весь город, кто чем живёт.

Записи. Адреса, люди, кто на какую табличку ходит смотреть. И, надо думать, Кириллов список гаражей в «Моторе», где все хозяева — покойники. Кирилл знал адрес на Шефской ещё до звонка Жеки.

Ветров тем временем пересёк зал и остановился передо мной. Встал спиной к столу «Ладьи» и раскрыл книгу.

На форзаце фиолетовыми чернилами стояло «Л. Г. Ветров. 1986». Первый лист открывался словом «Входы», и под ним столбиком шли номера. Дальше заголовка я не продвинулся: Ветров закрыл книгу и прижал обложку ладонью.

— Это не в счёт часа, — предупредил Ветров. — Чтобы вы знали, за что писали.