Пока он смотрел на Ларису, я глянул ему под левый лацкан. Строка часов под серым сукном дрогнула. Теперь в ней было «Отстают: 48 минут».
Сорок восемь! Весь день Гладких сидел у окна, говорил свои «принимаю» и «подбираешь вещь к делу», и часы держали сорок семь. А тут минута ушла, и ушла у меня на глазах. Я впервые видел, как Гладких врёт прямо, без всякой полуправды. От удовольствия у меня даже ноги перестали гудеть.
Соврал он не сдуру, а с расчётом. Лариса спросила прямо. Отшутись он или промолчи — она бы сразу поняла, что зеркальце его задело. А признаться в этом значило признать при мне, что моё «это ваша вещь» попало в точку. Вот он и заплатил минутой, лишь бы не сказать этого вслух. Как его дёрнуло, мы с Ларисой видели, только дёрнуться можно и от блика лампы, а сказано было «ничего особенного». Что я читаю строку его часов сквозь сукно, Гладких не знает. Верят ему, пока часы при нём, а сколько минут на них набежало, не видит никто, кроме меня. Уличи я его сейчас, пришлось бы объяснять, откуда мне это известно, а от часов недалеко и до того, что я вижу над чужими ладонями. Такая победа мне даром не нужна. До шестидесяти минут отставания Гладких осталось двенадцать минут вранья. Встанут часы — и верить ему перестанут.
— Значит, у сдатчика претензий нет. — Я закрыл папку.
— Нет, — подтвердил Гладких и сунул зеркальце в карман пальто.
Плоскую коробку он оставил на прилавке и вышел, так и не застегнувшись.
— Коробку забыли! — крикнула Лариса ему в спину. Едва дверь за ним закрылась, она придвинула находку к себе. — Ну и пусть, буду в ней пуговицы держать. «Ничего особенного», а у самого уши красные. Беляев, что ты ему отдал?
— Его вещь, Лар, — ответил я. — По акту.
— По акту, — повторила Лариса и захлопнула тетрадку. — Стул у окна я завтра с хлоркой помою.
Телефон зажужжал, едва я влез в куртку. Голос в трубке, как всегда, был слышен на весь магазин.
— Кирилл из «Ладьи» обзвонил всех арендаторов, — доложила Валентина Петровна. — Собирает нас завтра в десять в коридоре у приёмки. Хорошая, говорит, новость.
— Хорошая? — переспросил я.
— Я, деточка, от него хороших новостей ещё не слыхала, — фыркнула она.
Я пообещал прийти без четверти десять и, не убирая телефона, набрал Ирину Лаптеву. Номера квитанций из подвала были у неё с прошлой недели.
— Завтра в десять «Ладья» собирает мастеров, — объяснил я. — Тянуть до двадцатого нельзя. С выписками когда управитесь?
— Из ваших номеров в журналах нашлись все, кроме трёх, — сообщила Ирина. — Домовые книги по адресам лежат в другом фонде, закажу их с утра. К обеду привезу выписки в подвал на Кировградской.
Во вторник без пяти десять в коридоре у приёмки пахло гуталином, клеем и мокрыми ботинками. Валентина Петровна выписывает квитанции за этой стойкой дольше, чем Кирилл живёт на свете. Сейчас Кирилл раскладывал на ней бумаги веером. Пальто на нём верблюжье, с белой ладьёй на лацкане, ни пылинки. Рядом стоял Вадим из «Тура-Инвест», всё в том же пуховике с логотипом на рукаве, и держал в руке несколько шариковых ручек, чтобы раздать мастерам.
Мастера собрались полукругом. Гриша пришёл в кожаном фартуке и с гвоздиками в зубах. Валентина Петровна, в синем халате и с сантиметром на шее, сложила руки на груди. С ними было ещё человек пять с первого этажа, которых я знал только по вывескам.
— Максим, вам тоже будет интересно, — заметил Кирилл, кивнув мне, и повернулся к мастерам. — Коллеги, я обещал хорошую новость. «Ладья» никого не выселяет. Мы приглашаем вас остаться в своих мастерских сотрудниками компании, на окладе. Работаете там же и тем же инструментом, только без аренды. Условие одно: до двадцатого подписать акт возврата помещения.
— Акт типовой, — подхватил Вадим, раздавая листы. — Подпись арендатора носит подтверждающий характер.
— И отдельно для вас. — Кирилл обернулся к Грише, и в коридоре стало тихо. — С первого месяца работы компания оплачивает клинику вашей супруги. Тридцать восемь тысяч рублей в месяц, напрямую клинике. Деньги вам искать больше не придётся.
Сказал он это на весь коридор, а на последнем слове глянул на меня. Эти тридцать восемь я видел записанными карандашом в книге Ветрова, против Гришиной фамилии. Ход был хороший, это я признал сразу. Про Гришину беду теперь знали все. Возьми Гриша ручку, никто из мастеров не схватит его за рукав. Рассказывать при всех, как «Ладья» заранее выяснила про болезнь Гришиной жены и подсчитала, сколько стоит его согласие, я не собирался. Ему и без того хватало.
Я попросил у Вадима экземпляр и прочёл его так, как привык разбирать договоры комиссии. Начал с конца, с приложений, потому что главное всегда прячут туда.
К акту прилагалось «Предложение о трудоустройстве» на бланке «Ладьи». В середине самого акта стояла строка: «От прав на имущество, перечисленное в описи, отказываюсь, претензий не имею». Под ней мелким шрифтом было сказано, что это имущество переходит собственнику здания, ООО «Тура-Инвест». Опись занимала три страницы. В ней по номерам шли полки мастерских и подвала, и против каждой стояло, сколько на ней коробок, пар и узлов.
— На работу нас берёт «Ладья», а вещи по этой бумаге забирает «Тура-Инвест», — я положил акт перед Кириллом. — И вы ещё уверяли, что к ним отношения не имеете?
Палец Кирилла, крутивший пуговицу пальто, остановился на полуобороте.
— «Тура-Инвест» — наш партнёр, Максим, — ответил Кирилл. — Мы этого никогда не скрывали.
— Восьмого числа это называлось «самостоятельное юрлицо», — напомнил я и повернулся к мастерам. — Кто это подпишет, тот отказывается от всего, что по описи числится за его мастерской. А там не ваше добро, там заказы людей, которые вам сдали в ремонт. С двадцатого всё это уходит хозяину здания, а хозяин здания, сами видите, с «Ладьёй» заодно. А подвал с чужими вещами по бумагам за Валентиной Петровной: без её подписи вещи стоят на хранении, но с двадцатого хозяин здания вывезет невостребованное как брошенное.
Я перевернул лист.
— А вот ваш пункт, Гриша. — Я прочёл его вслух, медленно, с расстановкой. — «Оплата лечения производится на период действия трудового договора». Договор срочный, на три месяца, а продлевают его «по решению работодателя». Не будет оклада, не будет и клиники. А «отказываюсь» под вашей подписью отдаёт и вашу полку. В описи она идёт седьмым пунктом: обувь в ремонте, девять пар, и все чужие.
Гриша вынул изо рта гвоздики и ссыпал их в карман фартука. Туда же, сложив пополам, сунул акт. Не сказал ни слова.
— Подвал полвека ждёт хозяев, — предложил я мастерам. — Давайте позовём их до двадцатого. Что хозяин забрал своими руками, того ни в одной описи уже не будет.
Валентина Петровна взяла свой экземпляр за уголок и положила обратно на стойку, прямо Кириллу под руку.
— Я, Кирилл, тут под каждой вещью расписываюсь, — объявила она на весь коридор. — Приняла — расписалась. Хозяину в руки отдала — расписалась. Хозяина я тут не вижу. Значит, и подписи моей не будет.
— До двадцатого, Валентина Петровна. — Кирилл сложил веер в стопку. — Предложение остаётся в силе для всех.
— Вот до двадцатого хозяева свои вещи и разберут, — усмехнулся я. — Спасибо за срок, Кирилл.
Мастера с первого этажа разошлись по мастерским и листы унесли с собой. Вадим убрал невостребованные ручки в карман.
После собрания я до обеда отсыпался дома, а в обед Ирина Лаптева спустилась в подвал с толстой папкой под мышкой и застряла на нижней ступеньке. Полки здесь идут от пола до самых сводов, и на каждой вещи висит на нитке корешок квитанции. Висят они на шубах в чехлах, на утюгах, на сапогах, на приёмниках, и почти все заполнены круглым почерком Зины, прежней приёмщицы.
— У нас в хранилище так же, — выдохнула Ирина. — Только у нас ничего нельзя трогать.
Выписки она разложила на столе Валентины Петровны: номер квитанции, фамилия, адрес, год. К ним прилагались копии страниц из домовых книг. Порядок я выбрал заранее. Начинали мы с вещей, у которых есть плашки, потому что «Ладье» нужны прежде всего они. Я называл номер с корешка, Валентина Петровна сдвигала очки со лба на нос и сверяла вещь с Зининой записью, Ирина находила его в выписке. Гриша молча, с гвоздиками в зубах, таскал стремянку от полки к полке и подавал сверху.