— А бабушка эта где теперь? — спросил я.

— У дочки, на Уралмаше, — ответил Эдик, явно не понимая, при чём тут бабушка. — Улицу помню, дом найду. А что?

— Пригодится, — уклонился я.

Где искать человека для этой табуретки, я пока не знал. Но начинать лучше с той, у кого она простояла полжизни.

— Короче, уважаемый. — Эдик решительно нахлобучил кепку. — Тысячу дай и забирай. Себе в убыток отдаю, сам видишь.

Красная цена такой табуретке на Шувакише — триста рублей, и Эдик знал это лучше меня. Тысячу он просил за характер. Новая стремянка-табурет в хозяйственном стоит тысячи четыре, а с этой, судя по плашке, ещё никто не падал.

— Честная цена ей четыре тысячи, — усмехнулся я. — Твой же безмен не соврал. А весы у тебя в кузове есть? Старые, пружинные, со стрелкой и площадкой.

— У меня в подсобке электронные стоят, — предложила Лариса, не поднимая головы. — Бери, всё равно батарейка села.

— Мне со стрелкой, — отказался я.

Оттиск безмена остался у меня с субботы и с тех пор ждал, когда я куплю весы. Ляжет он только в вещь того же рода, а этот безмен — пружина и стрелка. Да и зарок у него говорит «по стрелке», а у электронных весов стрелки нет. Чашечные весы Тамары Павловны с гирьками у Ларисы на полке не годились тем более: пружины в них нет, и они Ларисины.

— Есть такие! — обрадовался Эдик. — Настольные, с круглым циферблатом, до двадцати кило. У бабки на Химмаше брал. Пятьсот.

Я подхватил табуретку, и мы вышли к фургону. Пока Эдик выкапывал весы из-за коробок, я успел всё взвесить без всяких весов. Можно было взять табуретку за тысячу, а весы потом, и Эдик бы ничего не заметил. Заметил бы я. Эдик заплатил бабушке по стрелке, хотя раньше сунул бы ей сотню, и она ещё перекрестила бы его на дорогу. Брать у честного продавца вещь за четверть цены, потому что дома от неё прячется жена, я не собирался. А весы я покупал первыми, чтобы сила безмена легла в них раньше, чем я куплю табуретку: её цену я уже знал, и если весы покажут «четыре», значит, сила на месте.

Зарок безмена я помнил с субботы, теперь он переходил на весы: «пока весы твои — что покупаешь, взвешивай и плати по стрелке, ни рублём меньше».

Я отсчитал Эдику пятьсот рублей из нагрудного кармана, и весы стали моими.

Эдик пристроил весы на полу кузова у самых дверей. Я поставил на площадку табуретку, и она встала всеми четырьмя ногами, как на пьедестал. Стрелка дрогнула и остановилась на двух с половиной.

— Два с половиной кило, — прочёл Эдик. — Табуретка как табуретка. Ты чего ждал?

Новая своя вещь прикипает к силе не с первого раза. Это я знал хотя бы по отвёртке-индикатору, которой приходится тыкать дважды. Я снял табуретку и поставил снова. Стрелка качнулась, прошла три и легла ровно на четыре — уже не кило, а тысячи.

Эдик полез в кабину и вернулся с безменом. Он подцепил табуретку крючком за перекладину и поднял на вытянутой руке. Стрелка безмена встала на четырёх, там же, где в понедельник в Монетном.

Меня распирало от радости так, что будь я разут, влез бы на эту табуретку и объявил об этом на всю Ильича. Четыре дня сила ждала своих весов и дождалась. Первая же покупка с ней выйдет честной. Только заплатить меньше четырёх тысяч я теперь не мог: сила ушла бы из весов, не успев в них обжиться. Пять минут назад эти деньги были моей доброй волей, а теперь стали обязанностью.

Я выгреб из нагрудного кармана всё, что там оставалось, — ровно четыре тысячи.

— Погоди. — Эдик спрятал руки за спину. — Я тысячу просил. В чём подвох?

Вместо ответа я постучал пальцем по стеклу циферблата. До Эдика дошло не сразу, зато целиком.

— По стрелке, ни рублём меньше? — медленно повторил он слова, которые знал лучше таблицы умножения. — Они ж у меня простые были, кило показывали. Теперь что, тоже цену показывают?

— Теперь показывают, — подтвердил я.

Эдик взял деньги, пересчитал и вдруг захохотал так, что с козырька над крыльцом сорвались голуби.

— Ну, уважаемый! — выдохнул Эдик. — Я честно купил, ты честно купил, и никто ни на ком не наварился. — Он вытер глаза перчаткой. — Мы с тобой так всю торговлю на Урале погубим! Ладно. Тебе теперь первому вожу. Что с характером — сразу к тебе, до всяких Шувакишей.

Строки Аукциона не появилось, и очков за табуретку тоже. Эдик плашек не видит и провести сделку не может, а самому себе вещь не проводят. Зато когда у табуретки найдётся её человек, я продам её ему, и Аукцион запишет мне все тридцать четыре очка. В нагрудном кармане у меня осталась только записная книжка. Первые деньги, заработанные на «Ладье», ушли до рубля на весы и табуретку. Выходит, «Ладья» купила мне весы, сама о том не подозревая. Жаль, чек ей не пошлёшь.

Эдик укатил, а я поставил табуретку на нижнюю полку за прилавком. Там у нас ждут своих хозяев вещи, которые я первому встречному не продаю, и с прошлой недели так же дожидается хозяина утюг, купленный у Жеки. Лариса, пробираясь к кассе, задела табуретку сапогом. Та свалилась набок и тут же со стуком встала обратно. Лариса смотрела в это время в калькулятор.

— Неваляшка, — определила она. — Ножки тяжёлые, вот и встаёт. Почём взял?

— Четыре тысячи, — ответил я.

Калькулятор замолчал. Лариса сняла очки, и они повисли на цепочке.

— Беляев, я в девяносто восьмом за четыре тысячи «Стинол» продала, — упрекнула Лариса. — Двухкамерный! А ты табуретки покупаешь, как холодильники. Транжира.

— «Стинол», Лар, если его уронить, сам не встанет, — возразил я. — А эта сама встаёт.

— Болтун ты, Беляев, — проворчала Лариса, не удержав строгого лица, и рассмеялась. Потом надела очки и снова взялась за калькулятор.

Поговорить с ней о Тамаре Павловне я собирался здесь, за её прилавком, и лучше времени, чем пустой магазин после Эдика, было не найти. Я достал из внутреннего кармана картонку с тёмным хвостиком нитки и положил перед ней. На картонке чернилами было выведено «Ходики с кукушкой — 9 ₽», карандашом «25» и «65», а ниже, мельче, «упрямый».

— Это из подвала Дома быта, — объяснил я. — Там такие висели под квитанциями у каждой вещи с плашкой — мы их все сняли. Почерк узнаёшь?

Лариса узнала сразу. Она нагнулась под прилавок, достала из жестянки одну из маминых бирок и положила рядом. Почерк был тот же, и у края так же стояли два карандашных числа.

— Мамина, — тихо проговорила Лариса. — Она на всё такие вешала. Я думала, это у неё торговое, для себя.

— Цифры на них те же, что вижу я. — Я положил палец на «65». — До последнего числа.

Лариса провела пальцем по маминой картонке.

— Знала она, кому что, — согласилась Лариса. — Придёт тётка за чайником, а мама ей: «Не этот. Вот этот бери». И ведь возвращались потом спасибо говорить. — Она подняла на меня глаза. — Я догадывалась, Беляев. Давно. Только знать не хотела.

Я взял из ящика нашу магазинную бирку, вывел чернилами «Табуретка — 4 000 ₽», а у края карандашом «13» и «34». Привязал её к перекладине двойным узлом, как вязала Тамара Павловна.

— Мамин порядок, — сказал я. — Пусть ждёт своего человека.

Две картонки так и остались лежать рядом на прилавке. Днём сдатчиков с Уралмаша перехватывает скупка «Ладьи» тут же, на Ильича, и магазин держится тем, что несут нам ночью. Возьмёт «Ладья» Молоток — проснувшиеся вещи нашей округи всю зиму пойдут к её дверям, мимо полки Тамары Павловны и мимо своих людей. Уступать ей Молоток я не собирался.

Весы я уложил в сумку, в которой вчера ездила кукушка, час подремал в подсобке прямо за столом и поехал на Кировградскую.

* * *

В Доме быта на Кировградской сняли вывески. Двери мастерских стояли безымянные. Коридор первого этажа загородили коробки, тележки и свёрнутые половики, и мастера протискивались между ними боком, с телефоном у уха. До конца пятницы съехать надо было всем, кто не подписал акт «Ладьи».

Денис поджидал меня у входа, ещё в куртке после Берёзовского.

— Макс, гляди! — Он сунул мне телефон экраном вперёд.