Свет в окошке был погашен. У тёмного стекла стоял старик в шляпе и сером пальто, и я узнал его сразу. Девять дней назад я застал его у этого же окна, и в тот вечер отсюда его увезла скорая. Рядом в ватнике и валенках топтался сторож со связкой ключей и кивнул мне, как знакомому.

— Каждый вечер так, — вполголоса объяснил сторож, когда я поравнялся со шлагбаумом. — Я его в тот раз за выпившего держал, до сих пор неловко. А он как из больницы вернулся, так и ходит. Зову погреться — не идёт. Постоит, попросит свет погасить. Гашу, мне не жалко. А после до подъезда его веду. Живёт-то он через два дома, а в первый вечер свернул не туда, я его в чужом дворе нашёл. Путает теперь дорогу, один не дойдёт.

Свет дед просил гасить не просто так. Коридор на Аукцион открывается в стекле в полночь и только в темноте. Про темноту Грачёв помнил крепче собственного адреса, а про полночь, видно, забыл. Но счёты увезли, привратника не стало, и проход на Аукцион в этом стекле больше не открывался. Вернуть старику его дверь я не мог. Но ведь это не значит, что ему больше ничем нельзя помочь. Чем именно, я пока не придумал. Я кивнул сторожу и пошёл в ряды.

За шлагбаумом через бокс, а кое-где и подряд стояли пустые гаражи с распахнутыми воротами, и снег намело прямо на голый бетон. Вещи из них вывозили после покойных хозяев по списку Кирилла Андреича из «Ладьи».

Эдик ждал в третьем ряду, у своего белого фургона, и был не в духе. Перчатки с обрезанными пальцами он стянул, дул в кулаки, а телефон держал так, будто собирался им кого-нибудь стукнуть.

— Прялку у меня увели, — сообщил он вместо приветствия. — В Монетном. Бабка, у которой я табуретку брал, к дочке съехала, а у её соседки прялка сама крутится, соседка её боится. Я на субботу договорился, сегодня звоню время уточнить. А соседка мне: вчера днём фургон приезжал, ребята вежливые, наличными, сразу. Всё, говорит, что чудит, забрали, и прялку тоже. Чей фургон — откуда ей знать. Белый, и всё.

Скупщиков по дворам ездит много, но берут они на вес и на глаз, а вещь, которая «чудит», им даром не нужна. Чудеса скупает тот, кто знает про плашки. Скупка «Ладьи» на Ильича будит вещи перебором: что попало под руку, то и пробует, авось проснётся. Фургон у «Ладьи» есть, и люди по всему городу тоже. Непонятно было одно: откуда этот фургон знал про соседку табуреточной бабки.

— Ты остатки куда сдаёшь? — спросил я. — В скупку на Ильича?

— Ну, а куда ещё, они деньги сразу дают. — Эдик замер с телефоном в руке. — Погоди.

— И откуда везёшь, им рассказывал? — уточнил я.

Эдик со злостью натянул перчатку.

— Там у них парень бывает, — признался Эдик, — в верблюжьем пальто, с белой шахматной фигуркой на лацкане. Всё выспрашивал: откуда вещь, из какого посёлка. Говорит, за происхождение цену подниму. Ну я и расписывал: Монетный, Берёзовский, Арамиль, у какой бабки что стоит. Хвастался, дурак, что все места знаю.

Верблюжье пальто с белой ладьёй на лацкане я знал хорошо. Это был Кирилл.

— Это «Ладья», Эдик, — сказал я. — Ты им сам дворы назвал.

Доказательств у меня пока не было, одна догадка, но поставить на неё я был готов. Эдик выругался длинно и с чувством, так что сторож у шлагбаума, наверно, расслышал половину.

— Ну, успела «Ладья» первой к одной прялке, — усмехнулся я. — Так это ещё не победа. Ночью на торгах посмотрим, кто кого. А сейчас показывай, что у тебя в гараже.

Эдик сразу приободрился и, как вчера на крыльце, принялся загибать пальцы: пылесос, клубок, ковёр, мотор. Пятый он загнул бережно.

— Авоську я утром из дома прихватил, для ровного счёта, заодно продать, пока жена в магазин ходила, — пояснил Эдик. — Пять штук, уважаемый! И каждая по-своему чудит. Сейчас сам увидишь!

Он распахнул ворота и щёлкнул выключателем. Под потолком загорелась лампа, и в ту же секунду где-то за коробками взвыл пылесос.

— Встречает! — просиял Эдик.

Гараж был набит под самую крышу: коробки, люстра без плафонов, два велосипеда, сцепившиеся рулями, стопка эмалированных тазов и банки, банки, банки. Тут не то что чёрт ногу сломит — чёрт бы сюда просто не протиснулся.

Плашек с порога я насчитал три. Одна висела над ковром, скатанным в рулон у стены, вторая — над лодочным мотором, который лежал на боку на старом матрасе, третья — над авоськой на гвозде у ворот. Четвёртую я разглядел сквозь жесть: на верстаке стояла банка из-под краски, и плашка горела внутри, под крышкой. Ступень «Издали» показывает мне плашки сквозь стены и крышки. Плашку спящей вещи она показала бы тоже, бледную, будто написанную карандашом. Над воющим пылесосом не висело ничего.

— Пять, говоришь? — переспросил я, перекрикивая вой.

— А то! — гордо подтвердил Эдик. — Он и выключаться не хочет! Клавишу давлю — воет. Только уйду — замолкает, обиделся, видать. Характер!

Пылесос стоял в углу, серый, с гофрированным шлангом. На боку у него было написано «Буран», а клавиша на корпусе запала и не нажималась вовсе. Я пошёл по шнуру. Тянулся он не к розетке у пола, а вверх, к удлинителю, который висел на крюке под потолком рядом с лампой.

— Шнур ты туда воткнул? — спросил я.

— Чтоб по полу не путался, тут и так не пройти, — ответил Эдик. — А клавиша у него ещё у бабки запала. Я брал, он уже такой был.

Я задрал голову. Сам удлинитель был воткнут не в стену, а в патрон лампы. Туда вкрутили «жулик» — переходник с розеткой сбоку, а лампочку ввинтили уже в него. Выходит, ток к удлинителю шёл через тот же выключатель у ворот, что и к лампе.

Я вернулся к воротам и щёлкнул выключателем. Лампа погасла, и пылесос смолк на полувздохе.

— Вот и вся магия, — объявил я в темноте. — Удлинитель у тебя воткнут в лампу, а клавишей пылесос не выключить, она запала. Ты в ворота, щёлк светом — он и встречает. Свет погасил — замолчал. Так что надул тебя, Эдик, жулик, а не чудо.

Эдик постоял в темноте, переваривая.

— Слушай, а впиши его всё-таки, — попросил он без особой надежды. — Ночью кто там будет разбираться, чего он воет.

— Туда пишут только то, что чудит само, — отказался я. — А этот чудит от выключателя.

За каждое слово в листе я отвечал ступенью, а такой цены ни один пылесос на свете не стоит.

— Ну и ладно, — проворчал Эдик в темноте. — Кнопку поменяю и продам как обычный пылесос. А я-то думал, настоящее чудо попалось!

Я зажёг свет. Эдик первым делом выдернул вилку пылесоса из удлинителя, и гараж встретил нас тишиной.

Ковёр у стены был единственной вещью в гараже без пыли. Тазы, коробки и велосипеды стояли серые. По бордовому рулону с оленями я провёл пальцем, и палец остался чистым.

— Ковёр-самолёт. — Эдик толкнул рулон носком сапога. — Ночами, видать, летает. Неделю тут лежит, а на нём ни пылинки.

Предмет: ковёр.

Свойства предмета

Что делает: пыль на нём не копится.

Зарок: на стену не вешать.

Вторая цена: 11 очков.

Именной курс: 30 очков.

— Летать он не летает, — поправил я. — Просто пыль на нём не копится, совсем.

— Тоже дело, — не сдался Эдик. — Не возьмут — повешу тут на стенку, для красоты.

— Вот на стенку как раз нельзя, — предупредил я. — Повесишь — станет обычным ковром, и пыль на него ляжет, как на твои тазы. Вся страна свои ковры на стену вешала, а этому положено лежать на полу.

Цену я прикинул на глаз. Советский шерстяной ковёр с оленями на Шувакише идёт от двух до пяти тысяч рублей, если моль не ела. Этот моль не ела, а главное, он не пылится. В доме, где ребёнок ползает по полу или кто-нибудь чихает от пыли, за такой отдадут восемь тысяч и ещё спасибо скажут.

Тут Эдик не утерпел. Кряхтя, он перетащил мотор с матраса на козлы у ворот — килограммов двадцать пять, не меньше. Над рукой Эдика висела только вторая цена: столько очков вещь даёт в руках случайного человека. Эдик плеснул в бачок бензина из канистры, упёрся сапогом в козлы и дёрнул шнур.

«Ветерок» чихнул и заревел с первого же рывка. Гараж за секунды затянуло сизым дымом.