Грачёв был разбужен, плашки видел и он. Он поднёс клубок к глазам и прочёл плашку до последней строки, шевеля губами. Потом оглянулся на тёмное стекло ларька, как оглядываются на прощание, уходя из гостей.
— Сегодня, выходит, без провожатых, — рассудил Грачёв.
— Две тысячи, отец, — неожиданно тихо проговорил Эдик. — По стрелке.
Грачёв расстегнул пальто и достал кошелёк с защёлкой-поцелуйчиком. Сотни и полтинники он выкладывал Эдику на ладонь по бумажке и каждую разглаживал большим пальцем. Вчера Эдик при мне пересчитал за табуретку все четыре тысячи, а эту стопку сложил пополам и убрал не глядя.
Клубок — Грачёву. +40 очков тебе. Твой счёт: 816 очков.
Грачёв нагнулся и положил клубок на утоптанный снег у порога ларька. Клубок качнулся и покатился мимо шлагбаума к пятиэтажкам за гаражами, не разматываясь и не быстрее шага. Дед пошёл следом, заложив руки за спину. Сторож по привычке шагнул за ним, и я взял его за рукав.
— Сегодня он сам, — сказал я вполголоса.
Сторож посмотрел на мою руку, потом на клубок, который катился по снегу впереди деда, и остался на месте.
— С субботы я его по гаражу ловил, — пробормотал Эдик, глядя вслед. — А он, значит, деда ждал.
Клубок обогнул первую пятиэтажку и замер у крыльца второй. Грачёв поднял его, спрятал за пазуху и вошёл. Дверь хлопнула за ним на весь двор. Эдик постоял ещё немного и пошёл к фургону.
Сторож не уходил, пока на втором этаже не зажглось окно.
— Катаются тут всякие, — проворчал он и пошёл к себе в сторожку включать свет.
Дверь на Аукцион я деду вернуть не мог и обещать бы не стал. Зато дорогу домой он сегодня прошёл сам, и под локоть его никто не держал. И так теперь будет каждый вечер: клубок не устанет. К ночи подмораживало всё сильнее, а мне было так тепло, что я расстегнул куртку.
Без двадцати двенадцать фургон Эдика встал задними дверями к крыльцу комиссионки на Ильича.
— Чтоб не опоздать. — Эдик выпрыгнул из кабины.
Мотор и ковёр мы выгрузили и поставили у витрины. Самовар Тамары Павловны стоял на своём месте за стеклом, лампа над ним ещё горела.
Днём я позвонил Дерябину. Номера его у меня не было, но по делу смартфон дозванивается и по имени с фамилией, а сказать хозяину, что его лот идёт этой ночью, — дело прямое. Да и решать, кому уйдут его часы, я хотел при нём: хозяин вправе видеть это своими глазами.
— Буду, — отрезал тогда Дерябин. — Проверю, кому. Я в бумаге написал: тому, кто их ждёт. Вот и погляжу, ждёт ли.
Без пяти двенадцать он вышел из-за угла, прямой, в длинном пальто, застёгнутом на все пуговицы, и в шапке-пирожке. У крыльца Дерябин достал «Молнию» с паровозом на крышке и щёлкнул ею.
— Двадцать три пятьдесят пять, — доложил он. — А гражданин давно тут?
— Я с без двадцати, — гордо сообщил Эдик. — Чтоб не опоздать.
— Раньше графика — тоже не по графику, — осадил его Дерябин. — Путь занимаете.
— Кто раньше приехал, тот дешевле взял, — не уступил Эдик. — У нас так.
Дерябин спрятал «Молнию» и промолчал.
— Сидеть будете в первом ряду, — предупредил я обоих. — Вы гости продавца, ваши лоты веду я. До первого удара молотка говорить можно, но вполголоса и рядом со мной. Пошёл лот — ни слова и ни одной ставки. Нашумит гость — предупреждение получат и он, и тот, кто его привёл.
— Как на планёрке, — одобрил Дерябин. — Начальник говорит, остальные записывают.
— А если цену занижать начнут? — встрепенулся Эдик.
— Цену держу я, — ответил я. — Твоё дело смотреть. И ещё. Сейчас я уйду в стекло, запишу ваши лоты, а вас обоих — гостями. Не пугайтесь, потом вернусь за вами.
Дерябин молча открыл «Молнию» и приготовился засекать.
— С моим мотором за двадцать восемь тысяч — в стекло? — Эдик покосился на «Ветерок» и махнул перчаткой. — Ладно, иди. Я ж доверенность подписал.
Ровно в полночь я отпер магазин, зашёл и щёлкнул выключателем у витрины. Лампа погасла, самовар стал тёмным силуэтом, и вместо отражения улицы в стекле проступил коридор с лампами без проводов. Ковёр Эдик закинул мне на плечо, мотор я обхватил обеими руками и шагнул сквозь стекло. За спиной кто-то коротко ахнул. Судя по голосу, не Дерябин.
Двадцать шагов коридора пахли летом. В приёмной у стола с Книгой стояла очередь: разбуженные из разных Домов дописывали лоты на эту ночь, до первого удара это можно. На мотор у меня в руках косились все до одного. Похоже, с лодочным мотором сюда ещё никто не приходил.
Первым у стола стоял Кирилл с двумя коробками. Он выставлял вещи по одной, и Хранительница писала лист за листом, не задавая вопросов: ухват, берестяной туесок, рубель — доска, которой катали бельё, — медный ковшик с вмятиной на боку. Над каждой вещью горела яркая плашка, и всё это было деревенское, до последнего ковшика. Кирилл заметил меня, кивнул и вернулся к своим коробкам.
Когда подошла моя очередь, я положил на стол квитанционную книжку Эдика, раскрытую на обороте. Хранительница прочла доверенность, отставив книжку на вытянутую руку, и взялась за перо. «Лот на двадцатую ночь. Лодочный мотор. Хозяин — Сысолятин, не разбужен, по доверенности. Ведёт: Беляев». Второй лист вышел такой же, только с ковром. Описания она переписала с плашек, а от себя я не добавил ни слова. Даже «Ветерок» в лист не попал: на плашке такого слова нет.
— Гости, — назвал я. — Сысолятин и Дерябин. Гости продавца.
— Первый ряд, Беляев. — Хранительница вписала обоих в столбик.
Я вышел из витрины обратно в магазин и отпер гостям дверь. Дерябин захлопнул «Молнию».
— Семь минут двадцать, — объявил он. — Столько вы там бумаги оформляли. На два лота и двух гостей — неплохо.
Эдик торопливо отдёрнул руку от стекла. Похоже, всё это время он стучал в него костяшкой.
В коридоре Дерябин отсчитал шаги вслух, как обходчик на путях.
— Двадцать, — досчитал он у дальней двери. — Перегон короткий, путь тёплый. Хорошо уложено.
Эдик на пороге зала встал как вкопанный. Под зелёными лампами тянулись столы, их было под сотню. Над ними шла галерея с резными перилами, впереди высился помост с кафедрой. Над каждым лотом на каждом столе висела плашка, и сейчас Эдик видел их все.
— Это что, у них тут над всем ценники? — прошептал он.
Стол «Ладьи» был заставлен так, что лоты стояли даже на полу у ножек. Одним днём столько не наберёшь: фургон, похоже, ездил не один день. За столом сидели привычные молодые люди в костюмах, с белыми ладьями на лацканах, но среди них я заметил и несколько незнакомых лиц, одетых попроще. За спиной кто-то вполголоса рассказывал соседу, что к «Ладье» на этой неделе переписались одиночки.
Эдик вцепился мне в рукав.
— Так и есть! — зашипел он и кивнул на прялку у ножки стола «Ладьи». — Соседкина, из Монетного, колесо с трещиной, она мне его по телефону описывала. И этот, в пальто, тут!
Он шагнул к столу «Ладьи», и по лицу его было ясно, что сейчас он выскажет им всё, что думает.
— Гость, — остановил я его одним словом.
Эдик замер. Дальше он говорил тихо и зло, уже не им, а себе:
— Всё, хватит. Ни одного посёлка им больше не назову. Ни одного.
Прялка подтвердила мою догадку из гаража. Перекупить мои лоты деньгами «Ладья» не сможет: кому и за сколько их отдать, решаю я, а не самая высокая ставка.
Наш стол стоял через проход. На нём лежали ходики Дерябина, остановленные, с маятником, уложенным рядом с гирями. Дерябин дошёл до них первым. Он задержал взгляд на первой строке плашки, поджал губы и отвернулся.
— Потом дочитаю, — решил Дерябин. — Сперва стрелки.
Он открыл «Молнию» и сверил её со стрелками ходиков.
— Стоят, — доложил он. — К отправлению заведёте?
— Когда их очередь, пойдут, — пообещал я.
Дерябин остался у ходиков, с «Молнией» в кулаке.
Оставлять мотор и ковёр на нашем столе я не стал. Кому лот нужнее, покажет только число над рукой, которая его возьмёт, а советский «Ветерок» первым возьмёт тот, кто сам дёргал его в молодости. Таких в зале больше всего за столом Медного квадрата, где сидят старые уральские деньги: при Союзе директора заводов, в девяностые — новые русские. Я подхватил мотор, позвал за собой Эдика, поставил «Ветерок» у прохода возле стола Медного квадрата и рядом раскатал ковёр с оленями.