Первым вежливым был Кирилл. При нём и при мне она обронила, что Коля «на весь подъезд кофе молол». Больше она им ничего не дала, но хватило и этого: в Колин подъезд они пришли не наугад. Надо думать, в своей копии книги старика Ветрова «Ладья» прочла «видел трижды» и приехала искать троих там, где пили.
Только зачем им те, кто пил? В начале месяца, на этой самой лестнице, спускаясь от вдовы, я прикинул: выпьет Гладких, и часы у него под лацканом, может, перестанут считать его враньё.
Когда я видел его часы в последний раз, они отставали уже на сорок восемь минут; ещё двенадцать — и верить ему на слово перестанут. В тридцатую ночь решается, чей будет Молоток, и Гладких весь вечер придётся говорить при зале за свой Дом. Двенадцати минут на такую ночь мало: прижмут вопросом — начнёт врать, и оставшиеся минуты станут утекать одна за другой. Колин кофе, может, и сменил бы часам зарок.
Только кофе вяжет по греху. Какой грех у Гладких, я знал лучше всех в городе, а что после такой чашки выйдет на плашке у его часов, не знал никто. Похоже, «Ладья» хочет сперва посмотреть, как кофе связал троих, и уж потом наливать своему. Это была догадка, не больше. Проверить её мне было нечем, зато опередить «Ладью» было можно: найти троих первым и посмотреть, что стало с их вещами.
Я положил на клеёнку лист Ветрова.
— Лев Германович записал троих ваших соседей, Клавдия Семёновна, — объяснил я. — Только полных имён не оставил: по одной букве, этаж и примета квартиры. Мне надо знать, кто это. Если у кого вещь продаётся, продам за него честно, как продал Колину готовальню с циркулями.
Читать я хотел только приметы: этаж, букву и вещь. «Было — стало» я оставил себе. Мне нужны были люди, а рассказывать старухе, что Колин кофе, которым гордился весь подъезд, менял вещам её соседей зарок, я не стал бы. Пусть говорит своё, без подсказки. Сойдётся с отцовской строкой — значит, верно.
— Ну, читайте, — поторопила вдова и придвинулась к столу, будто могла разглядеть лист.
— Первый этаж, у лавки, буква «Б». Платок пуховый, — прочёл я.
— Эта! — Клавдия Семёновна и думать не стала. — Эта с лавки весь подъезд знала: кто с кем, почём и надолго ли. Первую зиму рта не раскрыла, мы всем подъездом решили, что оглохла, и при ней её же и обсуждали. Померла в девятнадцатом. Хоронить велела в платке. Мёрзнуть, говорит, не хочу, а болтать там всё равно не с кем.
Отцовского «стало» вдова не слышала, а рассказ её сошёлся с ним как по линейке: в платке хозяйка молчала. Платок ушёл в землю вместе с ней.
— Третий этаж, с балконом, буква «Г». Удочка, — продолжил я.
— Рыбак наш, — фыркнула вдова. — У соседа на балконе лыжи — и у него лыжи. Ни разу на них не встал. Лев Германович ему на площадке что-то сказал, а он: ты мне, говорит, ещё указывать будешь, куда глядеть? Что он там с удочкой сделал, не видела. А обломки, хвастал потом, в лунку спустил: не мне, мол, так никому. Помер в двадцать первом.
Удочка лежала на дне.
— Второй этаж, дерматин, буква «К», — прочёл я и добавил отцовское: — «Пятьсот».
Клавдия Семёновна захохотала и ухватилась за плиту.
— Кузя Пятьсот! — простонала она. — Меньше пятисот за песню не брал. На поминках — дороже: грустное, говорит, дороже. И с соседей брал, с нас! По субботам, пока мы кофе пили, он на свадьбах играл, не дозовёшься. А пятнадцать лет назад, на мой день рождения, Коля сам его позвал, мне сыграть. Кузя пришёл с гармонью и с порога: за спасибо не играю.
В одиннадцатом году мне было девятнадцать, и цены на музыку я помнил. За пять тысяч у нас на Уралмаше одноклассник с синтезатором отыгрывал целую свадьбу, с конкурсами и «Владимирским централом» на бис. Кузе на ту же сумму хватило бы десяти песен.
— Коля денег не дал, — продолжала вдова, отсмеявшись. — Налил ему кофе, как всем, даром. А дармовое Кузя разве упустит? Выпил залпом, на кухне, пока Лев Германович в прихожей стоял. Это мне Коля потом рассказал, я с гостями в комнате сидела. А что Коля при этом сказал Кузе, не знаю: как вспоминал, так только смеялся. Кузя в тот вечер так и не сыграл. Наутро, в воскресенье, Лев Германович к нему поднялся и на лестнице что-то сказал. Кузя его так обложил, что я с четвёртого слышала. И с того утра денег не брал ни с кого. Так и стал Кузя Даром, его теперь весь Эльмаш так зовёт.
В книжке старика Ветрова стояло «Сказал — обругал меня», а вдова ту брань слышала с четвёртого этажа.
— А на Колиных поминках он играл, — вспомнила вдова уже тише. — Даром, конечно. Я к нему внука посылала, звонок у него срезан, так внук в дверь кричал. Сама звонила — трубку не берёт. А пришёл. И так играл, что я весь день без палочки ходила. Замолчал — и опять я старуха.
Она сказала это просто, как о погоде, а меня пробрало до мурашек.
— Где он теперь? — спросил я.
— Съехал, лет двенадцать как, — ответила вдова. — Кокшаров он, Кузьма Прохорович. Что ни суббота — крестины, поминки, юбилеи, а отказать он не может. То ли совесть проснулась, то ли что. Думал, на новом месте не найдут. Через месяц новый подъезд всё знал. Дальше переезжать — доплачивать надо, а он доплачивать не станет. А кто купить гармонь приходил, копейки совал, тех Кузя гнал. Звонок срезал, трубку не берёт: возьмёшь — позовут.
Адрес она продиктовала по памяти, вместе с квартирой. Другой край Эльмаша, минут пять на машине.
— Вчерашним я дверь не открыла, а вам говорю, — добавила она. — Вы мне за Колину готовальню деньги на клеёнку по одной бумажке выкладывали, чтоб я каждую пощупала. Скажите ему, что от Клавы. Может, хоть голос подаст.
В окне за её спиной, у Колиного подъезда, встал белый фургон без надписей. Из него вылезли двое в одинаковых тёмно-синих пуховиках, с пачкой листовок, и скрылись под козырьком. Через минуту внизу затрещал звонок, за ним другой, этажом выше.
— Опять скрипят, — определила вдова, даже не повернувшись к окну.
Ход был умный. Вдова не открыла, и они обойдут весь подъезд под видом бесплатной оценки. Про Кузю Даром им расскажет первая же соседка, которой нечем занять вторник.
Я встал и сложил лист.
— Еду сейчас, Клавдия Семёновна, — сказал я. — Пока соседки не разговорились.
— Езжайте, — кивнула вдова. — А этим я и сегодня не открою. Пусть хоть до вечера звонят.
Пока я спускался, звонки смолкли и внизу хлопнула подъездная дверь. До четвёртого вежливые так и не дошли: в ручках обеих дверей на втором этаже торчали их листовки — «Бесплатная оценка. Старинные вещи, антиквариат».
Жека на каждой яме охал так, будто подвеску у «девятки» подключили прямо к его позвоночнику. Выезжая со двора, он кивнул на соседний подъезд вдовиного дома. Двое в одинаковых куртках жали там кнопки домофона, а белый фургон так и стоял у Колиного.
— Кирилловы, — процедил Жека. — Этих двоих в лицо не знаю, а фургон знаю, он у «Мотора» стоял. С листовками по подъездам — это у них фирменное.
Судя по тому, как Жека шевелил губами, номер фургона он запоминал.
Из машины я позвонил Кокшарову Кузьме Прохоровичу по делу, насчёт продажи гармони. Телефон, как всегда, набрал его по имени и фамилии. Пошли длинные гудки, но трубку никто не взял. Вдова не ошиблась.
Дом Кокшарова оказался такой же пятиэтажкой, только постарше, во дворе с ледяной горкой и бельевыми столбами. Фургона здесь не было. Жека заглушил мотор и остался сидеть, вцепившись в руль.
— Иди, — выдавил он. — Я тут… отдохну.
Я вышел и нагнулся к открытой двери сказать ему, чтоб завёл мотор и грелся. Тут из форточки на третьем этаже во двор поплыла гармонь. Играли вальс, «Амурские волны», неторопливо, с переборами, и в морозном воздухе каждый звук было слышно отдельно.
Ступень «Издали» сразу нашла за стеной яркую плашку, на уровне груди того, кто играл. Прочесть её отсюда я не мог: далеко, да и ходила она туда-сюда, в такт музыке.
— Макс… — сдавленно позвал Жека из машины. — Отпустило.
Он вылез сам, всё ещё не веря, и нагнулся до самого снега у колеса, легко, как в восемнадцать, когда спина у человека ещё ни разу не болела. Я заулыбался: спину он сорвал честно, на чужом сундуке, а отпустило её даром.