— Продам я её в ночь на тридцатое, — объяснил я. — Там, где такие вещи знают.
— Ночью? — Кузя прищурился. — Это где ж такое?
— Я вас сам туда проведу, — пообещал я. — Сядете в первом ряду.
— Мне в первом ряду рассиживать некогда, мне деньги считать, — проворчал Кузя, но спорить не стал.
— Магазин за работу берёт двадцать процентов, — продолжил я. — Из пятисот тысяч сто тысяч — магазину, четыреста — вам.
— Сто тысяч? — Кузя даже привстал, ухватившись за край стола. — За то, что ты языком почешешь?
— Без моего языка вам за неё одни копейки и совали, — напомнил я.
Кузя примерил на себя новое прозвище и скривился:
— Кузя Четыреста… Не звучит.
— И продам я её не тому, кто больше даст, а тому, кому она нужнее, — предупредил я. — Это решаю я.
— Кому — твоё дело, — отмахнулся Кузя. — Лишь бы пятьсот.
Доверенность я написал на тетрадном листе, таком же, как листок с субботами на двери: продать гармонь на торгах в ночь на тридцатое не дешевле пятисот тысяч рублей, деньги — хозяину, магазину — двадцать процентов, а кому продать, решает поверенный. Кузя расписался крупно, на полстроки.
— А гармонь? — спохватился он, уже отложив ручку.
— У вас, до самых денег, — успокоил я. — И платить будут при вас.
Теперь я был его поверенным, а поверенному полагалась проба: одно действие с вещью, пока она у меня в руках. Оттиск её силы придёт ко мне после передачи. Один аккорд — тот же осмотр. Так я стучу ногтем по фарфору, чтобы услышать трещину.
Я взял гармонь с клеёнки.
— Мехи не порви, — тут же забеспокоился Кузя.
— Порвать её трудно, — ответил я, продевая руку под ремень. — Где можно было, вы её уже залатали.
Я развёл мехи и взял один аккорд, громкий и немного корявый. Левый ботинок, который Гриша мне так и не растянул, вдруг перестал жать, будто его за секунду разносили на два размера. В прихожей Жека отлип от вешалки, так что качнулись чужие пальто, выпрямился во весь рост и шумно выдохнул: спину отпустило и у него. Мехи сошлись, звук стих, и ботинок тут же вспомнил своё. Я чуть не рассмеялся: старая гармонь за миг сделала то, что Гриша только обещал.
Я вернул гармонь хозяину и подошёл к окну: если «Ладья» шла за нами от Колиного подъезда, ей пора было показаться.
В дальний конец двора, мимо ледяной горки, въезжал тот самый белый фургон без надписей, что стоял у Колиного подъезда. Из него вылезли те же двое в тёмно-синих пуховиках и пошли вдоль подъездов. Они остановили первую же бабку с сумкой, и та ткнула пальцем в наш. Быстро они вышли на Кузю: от Колиного двора и часа не прошло.
— «Ладья», — предупредил я. — Это за гармонью, Кузьма Прохорович. Дверь им открывать вы не обязаны.
— Я «девятку» не зря у соседнего подъезда бросил, — шёпотом похвастался из прихожей Жека. — Их фургон я ещё на Шефской срисовал. Увидят меня с тобой — сразу Кириллу донесут.
Через минуту в дверь постучали: звонок у Кузи был срезан. Жека приник к глазку.
— Те, с фургона, — прошептал он. — Двое.
Кузя поднялся, опёрся о стену и пошёл к двери с гармонью на груди, но замков не тронул.
— Кому играть? — крикнул он через дверь.
— Добрый день! Компания «Ладья», бесплатная оценка ценностей, — бодро отозвался голос с площадки. — Нам сообщили, что у вас имеется уникальный музыкальный инструмент. Не могли бы вы продемонстрировать нам его функционал?
— Чего продемонстрировать? — переспросил Кузя.
— Ну… как он работает, — пояснил второй голос.
— Это вы меня сыграть просите? — уточнил Кузя.
За дверью замялись.
— Ну… в каком-то смысле, — признал первый.
Попросили.
Я молчал: незачем людям «Ладьи» знать, что я уже здесь и договорился с Кузей о продаже.
Кузя набрал воздуху и рванул мехи. Через закрытую дверь, зло и громко, он сыграл им «Прощание славянки», от первой ноты до последней, как провожают с перрона тех, по ком скучать не станут. На площадке слушали молча.
— Продемонстрировал, — объявил Кузя двери. — Даром. До свидания.
— А взглянуть можно? — не сдался первый голос. — Мы бы оценили…
— Глядеть уговору не было, — отрезал Кузя.
Под дверь, шурша, въехала листовка. На лестнице затопали вниз, и голос, уже не такой бодрый, долетел к нам с пролёта:
— … Кирилл Андреевич, нашли. Играет, сами слышали. Показать не показал. Записывайте адрес…
Из окна я видел, как фургон развернулся у горки и уехал со двора. Плашки они сквозь дверь не увидели, увезли один адрес. Что на торгах гармонь поведу я, «Ладья» узнает только этой ночью у Книги, из моей заявки, — а кому продать, по доверенности решаю я.
Кузя поднял листовку, держась другой рукой за вешалку, — Жека посторонился, — и прочёл вслух:
— «Бесплатная оценка. Старинные вещи, антиквариат». — Он прищурился. — А покупают почём?
— За них не скажу, — ответил я. — А у нас с вами в доверенности записано: не дешевле пятисот тысяч. За эту цену я и отвечаю.
— Бесплатно оценят — дёшево и дадут, — рассудил Кузя своей меркой.
Он перевернул листовку, послюнил карандаш и вывел на обороте: «Сб., юбилей, в три» и приколол её к двери, под свои субботы.
На кухню он вернулся злой, плюхнулся на табуретку и уложил гармонь на колени.
— А кто чаще всех просил вас продать гармонь, Кузьма Прохорович? — спросил я. Кто годами ходит за вещью, тот часто и есть её человек.
— Эти тоже играть просят, — буркнул Кузя вместо ответа. — Все играть просят. Один Борька цену давал — и тот жмотился.
— Что за Борька? — уточнил я.
— Мухин. Толстый такой. Я у него на свадьбе играл, в восемьдесят третьем, ему ещё в Доме быта брюки сожгли. — Кузя дёрнул ремень гармони, как вожжи. — Сорок лет потом торговал: продай да продай, а сам копейки суёт. Сюда тоже приходил, я и его погнал, как всех. Вот Борьке и продай. Пусть хоть раз заплатит как следует.
Он помолчал и добавил с надеждой:
— Глядишь, и Борьку она так же повяжет, как меня.
Мухиных в городе много, а сожжённые брюки были одни. Когда у Книги записывали наш Дом быта, про них на весь зал орал Борис Палыч Мухин из Медного квадрата, старый продавец.
— Знаю такого, — кивнул я. — Торгует.
— Раз так, покупателя я тебе сам нашёл, — оживился Кузя. — Какие тебе тогда сто тысяч?
— Он вам всю жизнь давал дёшево, и вы с ним так и не сторговались, — возразил я. — А у меня на бумаге: меньше пятисот — никому. Пятьсот он выложит только при людях — и через меня.
Кузя посопел над доверенностью, отыскал на ней свою крупную подпись и сдался.
— Языкастый, — признал он почти с уважением.
Только обида — не довод. Кузя назвал Борьку со зла, чтобы наказать, а нужнее ли гармонь Мухину, чем любому другому, скажет число над его рукой. Повиснет оно, когда Мухин возьмёт гармонь, а она до торгов живёт здесь, у Кузи на груди. Заявку я понесу к Книге этой ночью, и без получателя её не примут. Значит, Мухин нужен здесь и сегодня.
— Позову его сюда, — решил я.
— Зови, — с удовольствием согласился Кузя. — Пусть по моим ступенькам полазит.
Мухину я позвонил с площадки: телефону хватило имени и фамилии.
— Борис Палыч, это Беляев, — начал я, едва он взял трубку. — Звоню по делу: Кузьма Прохорович Кокшаров продаёт гармонь.
Трубка помолчала и рявкнула:
— Кузя⁈ Продаёт⁈ Он же меня с порога гнал!
— Сегодня не погонит, — заверил я. — Приезжайте, Борис Палыч, гармонь вас ждёт.
— Еду! — проревел Мухин. — Адрес не диктуй, помню, откуда меня спускали!
Мухин ехал полчаса. Кузя всё это время сидел с гармонью на коленях, а я писал свои строки к листу лота. Плашку Хранительница перепишет сама, а за свои строки отвечаю я: напишу, в чём не уверен, — могу лишиться ступени.
— Откуда она у вас? — спросил я.
— С первой получки взял, — нехотя ответил Кузя. — В семьдесят третьем, в комиссионке на Вайнера.
Выходило, что мы с этой гармонью оба из комиссионки. Я написал: