Пестов загнул палец, другой, третий.
– Соседкины очки, потом ещё две ночи соседское клал… Выходит, три починки я соседям раздал. – Он почесал затылок рулоном скотча. – А у меня ещё полподъезда на очереди.
– Больше соседское не кладём. – Я кивнул на ящик. – Розетка будет последней до торгов. Если уж тратить починку, то на вещь, которую иначе не вернуть.
– Тратится починка, за которую плачу я, – заметил Ветров. – И я согласен.
– Последняя так последняя, – решил Пестов и бросил одеяло на коробку.
Но класть розетку, не проверив, всё ли на месте, было рано. Чего недостаёт, того сундук не вернёт. Не хватит хоть кусочка, и Ветров зря потратит починку, а хозяйка получит свою розетку с дырой. Я поднял к глазам «Зенит».
В видоискателе розетка лежала целая. Белая, без побелки и копоти, какой её когда‑то вынули из формы, и по краю бежал ровный ряд бусин, ни одной не пропущено.
Я опустил камеру и на внешней кромке, в стороне от стыков, которые сводил Ветров, нашёл в ряду бусин выемку. Двух не хватало, хотя в видоискателе ряд шёл без пропусков. Я наклонился почти вплотную. Излом в выемке был белый и чистый, ни побелки, ни копоти. А старый скол за сто лет замазали бы не одним слоем, потолки‑то белят раз в несколько лет, и кисть лезет в любую щербину. Значит, край отбился не сто лет назад, а при падении, вместе со всем остальным. И лежать он должен где‑то здесь, в банке с крошками.
– Герман Львович, тут двух бусин нет. – Я показал пальцем, не касаясь. – А излом свежий, смотрите, белый.
Пока Ветров нагибался рядом со мной, я уже прикидывал, долго ли копаться в банке.
– Я принял за старый скол, – признался он. – На старой лепнине края всегда побиты. А крошку не разбирал, думал, там одна штукатурка.
Он высыпал банку на простыню и разгрёб крошку пальцем, как старатель песок. Серой потолочной штукатурки там было куда больше, чем гипса, и я дышал в сторону, а то сдую ещё что‑нибудь нужное. Через минуту Ветров всё‑таки выудил белый обломок с ноготь, на котором сидели обе бусины. Приложил его к выемке, и излом сел в излом без щёлочки.
– А я бы так и положил, – тихо сказал Ветров.
– Кладу я, – напомнил Пестов, отодвигая Ветрова от ящика. – По одной и только чужое, это я ещё от бабки помню.
Он переложил на дно сундука куски, один за другим, сверху пристроил найденный край и ссыпал крошку. Ветров протянул ему было и плёнку.
– Плёнка тоже вещь. – Пестов сложил её вчетверо и сунул под коробку. – Сундук ещё посчитает её второй вещью, и пропала ваша починка.
Крышка у сундука тяжёлая, и пока Пестов разравнивал крошку, Ветров держал её обеими руками. И над этими руками, как в понедельник, горело 450 очков, весь Именной курс. Крышка опустилась.
Чайник Пестов воткнул в тот же удлинитель, что и лампочку, а кружки и пачку сушек достал из коробки «КУХНЯ». Ветров пил чай в пальто, на перевёрнутом ведре, и спину держал так, будто под ним было кресло в филармонии. Жека к тому времени опять сбежал к печке в «девятку», и кружку ему подали в окно. А у меня к чаю нашлось своё угощение, и я развернул на коробке остаток козьего сыра в пергаменте.
– Ночью покупательница сунула, – пояснил я. – Сорокина, сама варит, к шести утра на оптовку возит. Я ей в воскресенье счётную машинку с ручкой продаю, арифмометр «Феликс».
Пестов отрезал себе ломоть складным ножом, прожевал и отрезал второй.
– Вот это сыр, – похвалил он. – А магазинный одним холодильником и пахнет.
Пергамент так и остался лежать на коробке.
– Завтра откроем в половине десятого, – сказал я, когда чай кончился. – Герман Львович заберёт свою работу.
– Мне в десять машину под коробки обещали, – вспомнил Пестов.
– Тогда я и с коробками помогу, – предложил Ветров. – Мне не к спеху.
Половину десятого я назвал не наугад. Раньше мне со смены не вырваться, а в десять Пестов увезёт последние коробки, и ищи его потом по всему городу. А сунутся люди «Ладьи» сюда в эти полчаса, и на здоровье. Застанут у гаража и покупателя, и то, что он из сундука вынет.
А про двадцать тысяч рублей, которые я при Кирилле уступил Ветрову, они Пестову выложат наверняка. Можно было рассказать и самому, хоть сейчас, за чаем, только вышло бы, что я оправдываюсь, когда меня ещё ни в чём не обвинили. Нет уж, за себя покупатель ответит сам. Сундук Пестов отдавал не дешевле пятисот тысяч рублей, Ветров согласился на это ещё в понедельник, а окончательную цену я в зале и назову.
– И вот ещё. – Я поставил кружку. – Проб больше не будет, так что до воскресенья ключ лучше держать мне. А кто придёт к вам с вопросами про сундук, пусть ко мне и идёт.
Пестов взвесил ключ на ладони и сунул его в карман куртки.
– Утром. – Он застегнул карман.
– Утром так утром, – согласился я. Пестов, видно, хотел сперва поглядеть, что Ветров вынет из сундука, и право на это у него было.
Ночь на приёмке прошла тихо. Кружка чая, бутерброд с колбасой и ни одной вещи, ради которой стоило бы вставать со стула. Поспать перед сменой удалось часа полтора, и когда в девять я сдал магазин Ларисе, а Жека подхватил меня у крыльца, глаза у меня уже слипались. Ничего, отосплюсь после гаража.
«Мерседес» уже стоял у гаражей. Ветров вместе с Пестовым выносил из подъезда коробки и ставил у бордюра, чтобы в десять сразу грузить. Свою он нёс на вытянутых руках, пальто берёг.
Пестов отпер ворота. Плашка висела на прежнем месте, только одна строка в ней стала другой:
Осталось 6 починок. После последней сундук уснёт навсегда.
До торгов оставалось три ночи, и все три сундук простоит пустым.
Пестов поднял крышку, Ветров перехватил её и откинул к стене. Розетка лежала на дне целая, без единой трещины, и сколько я ни искал вчерашние стыки, глазу зацепиться было не за что, будто с потолка она никогда и не падала. Гипс покрывала прежняя хозяйкина побелка, желтоватая в глубине завитков, а вокруг дырки под крюк темнело кольцо копоти. Серую потолочную штукатурку сундук отложил горкой в сторону, розеткой она ведь не была. Точно так же в понедельник рядом с соседкиными очками лежала смотанная изолента.
– Ну красавица! – не удержался я.
Ветров снял перчатки, сунул их в карман и повёл пальцами там, где вчера были стыки. Шва не нашёл и провёл ещё раз, медленнее.
– Вот этого я не умею, – признал он.
– Сундук склеить склеил, а помыть не догадался. – Пестов поскрёб ногтем копоть. – Бабушка бы такую грязной не оставила.
Часы снова толкнулись на запястье, и стрелка споткнулась. Я шагнул к воротам, чтобы тот, кто войдёт, увидел меня первым.
Во двор вкатилась вылизанная до блеска машина, и среди соседских, заляпанных грязью по самые ручки, она смотрелась чужой.
– Говорил же, что с утра, – довольно напомнил Жека в открытое окно «девятки».
Из машины вышел Кирилл – верблюжье пальто, белая ладья на лацкане, под мышкой тонкая новенькая папка. Меня в воротах он увидел, Ветрова с «Мерседесом» тоже, а шёл всё равно к Пестову, не сворачивая.
Гадать, зачем он идёт к Пестову, не приходилось. Обвинит нас с Ветровым в сговоре у хозяина на глазах и будет ждать, когда мы начнём оправдываться.
Взгляд его по дороге всё‑таки задержался над сундуком, на строке про починки, и губы чуть шевельнулись, как у человека, который повторяет про себя номер телефона. Шесть он, похоже, запомнил.
– Тимофей Олегович? – Кирилл остановился в двух шагах от Пестова и протянул визитку. – Кирилл Лаврентьев, «Ладья». Мы тоже работаем со старинными вещами. К вам меня направил наш руководитель, Гладких.
– Не знаю такого. – Пестов сунул руки в карманы, и визитка так и повисла в протянутой руке.
– Тогда к делу. – Кирилл убрал визитку в нагрудный карман, не меняясь в лице. – Искали мы вас по адресу вашей бабушки. Там теперь живут другие люди, но соседи подсказали ваш дом. Они же сказали, что сегодня вы вывозите последнее.